Пусть только, дорогие читатели, это не даст вам превратного представления о нравственности Векки; Векки — самый высоконравственный из всех майоров, когда-либо облачавшихся в красную рубашку.
В итоге попугаиха получила имя Каттина, и с первого же дня, то ли вследствие душевной симпатии, то ли по причине серо-красного одеяния Гарибальди, в отношениях между ним и Каттиной установилась чрезвычайная непринужденность.
Прежде чем генерал прикасался к чему-либо из положенного ему на тарелку, Каттина получала свою долю этого кушанья с такой же неукоснительностью, с какой в давние времена жрецы отдавали богам часть жертвоприношений, и, чрезвычайно умеренный во всем, когда речь шла о нем самом, особенно по части любого вина, каким бы отменным оно ни было, генерал выказывал себя расточительным в отношении Каттины.
Когда Гарибальди только появился на вилле Спинола, Каттина была всего лишь ценительницей хорошего вина; генерал превратил ее в настоящую пьянчужку.
У него была привычка устраивать себе в три часа пополудни полдник из фруктов, оставаясь наедине с собой в своей спальне. Как только Каттина видела, что Фрошанти несет фрукты генералу, она слетала со своей жердочки на пол, после чего, переваливаясь с боку на боку и криками «Каттина! Каттина!» давая знать о себе, пересекала гостиную и позади Фрошанти входила в спальню.
В первый день генерал бросил ей на пол кусочек яблока, но, как если бы ее оскорбила подобная небрежность манер, она даже не взглянула на злосчастную подачку и принялась карабкаться по ноге генерала, словно по шесту с призом; добравшись до колена, она остановилась и издала громкий крик, характерный для нее в минуты высшего удовольствия.
Гарибальди стало понятно, что он совершил по отношению к Каттине крайне неблаговидный поступок; генерал поднял с пола кусочек яблока и самым вежливым образом предложил его Каттине, которая, в знак благодарности и вопреки своей привычке пакостить и кромсать все, что ей доводилось есть, проглотила кусок яблока целиком, с кожицей и косточками.
С этого дня между Каттиной и генералом царила полнейшая гармония.
Каттина присвоила себе право, которого не имел даже Фрошанти: право беспокоить генерала посреди его глубочайших размышлений.
О чем же размышлял генерал, когда его взгляд становился неподвижным, лицо омрачалось, а шляпа сползала ему на глаза?
Сейчас мы это поймем.
Шестого апреля в Генуе стало известно о мятеже, вспыхнувшем 4 апреля в Палермо, откуда эта новость пришла по телеграфу.
Простолюдин, водопроводчик Ризо, трагическую историю которого мы расскажем позднее и более подробным образом, опередил буржуазию и аристократию, подняв знамя восстания в монастыре Ла Ганча.
Криспи — я называю вам сейчас имя одного из умнейших людей в Королевстве обеих Сицилий, — изгнанный оттуда после событий 1849 года и обретавшийся последовательно во Франции, Англии и Пьемонте, оказался в Генуе, когда туда пришла упомянутая выше телеграмма. Незадолго до этого он вернулся из своей второй поездки по Сицилии, которую он посетил с целью прощупать тамошнее общественное мнение и подготовить там революцию. Во время двух этих поездок, с риском быть расстрелянным или, хуже того, повешенным, он с фальшивыми паспортами объездил всю Сицилию вдоль и поперек: в первый раз под именем Мануэля Пареды, во второй — под именем Тоби Гливана; в ходе этих странствий он раздувал еще не угасшие искры грандиозного пожара 1848 и 1849 годов.
О восстании в Палермо он узнал одновременно со всеми. Он бросился к Бертани и застал у него Биксио.
Мы только что назвали имена двух других апостолов Гарибальди.
За два месяца до того Криспи и Розолино Пило — последний больше, чем апостол, это мученик — добились от Гарибальди обещания, что, как только на Сицилии разразится революция, он встанет во главе революционного движения.
Поговорив около часа с Бертани, Криспи и Розолино Пило отправились в Турин, где, как им было известно, находился в то время Гарибальди.
Шестого апреля, в восемь часов вечера, друзья явились в гостиницу «Великобритания», но, как выяснилось, генерал съехал оттуда и поселился в частном доме на улице Святой Терезы, № 57.
Биксио и Криспи немедленно отправились на улицу Святой Терезы. Но, вопреки свойственной генералу привычке ложиться спать очень рано, его не оказалось на месте. В доме был лишь Фрошанти; Биксио остался с ним, тогда как Криспи пустился на поиски генерала.
Вернувшись спустя два часа, Криспи застал Гарибальди ужинающим в постели: ужин генерала состоял из сухаря, который он обмакивал в кофе.
Генерал с явной радостью выслушал то, что друзья рассказали ему о восстании в Палермо, а затем, доев сухарь и допив кофе, распрощался с ними, назначив им встречу на другой день, около полудня.
На следующий день, рано утром, генерал отправился к английскому послу, сэру Джеймсу Хадсону, который подтвердил ему эту новость и заверил его в сочувственном отношении Англии к делу сицилийской революции.
