Я сидел рядом с княгиней Апраксиной. Когда она чокнулась со мной, ей пришла в голову мысль — а лучше сказать, фантазия — снять с пальца бриллиантовое кольцо и обратиться ко мне с просьбой процарапать на ее бокале мои инициалы; одновременно она попросила у Альфонса Карра разрешения унести с собой этот бокал, на который я собственноручно нанесу свое имя.
Разрешение, естественно, было дано, и, насколько это было в моих силах, я выгравировал на стекле две буквы.
Однако фантазия княгини Апраксиной неожиданно оказалась заразительной, все подхватили ее выдумку, и каждый попросил у Альфонса Карра разрешения унести с собой свой бокал и обратился ко мне с просьбой выгравировать на нем инициалы «А» и «Д».
В итоге Альфонсу Карру пришлось раскошелиться не только на двадцать или двадцать пять бутылок шампанского, которое пили из бокалов, но и на бокалы, из которых его пили.
Но погодите: самое любопытное впереди.
В погребе у фермера, садовода, поэта вполне может быть, наряду с другими винами, двадцать пять, пятьдесят, сто, двести бутылок шампанского, но в шкафу для стеклянной посуды у него нет шестидесяти бокалов для шампанского.
В итоге, по мере того как пожелания счастливого пути множились, Альфонс Карр был вынужден заимствовать бокалы сначала у соседа слева, затем у соседа справа, затем у соседа напротив.
Так что уносили с собой, заставив меня выгравировать на них мои инициалы, не только бокалы Альфонса Карра, но и бокалы его соседей.
Как Альфонс Карр выпутался из этого трудного положения, один Бог знает!
Завтра мы отправляемся обедать в Монако: половина из нас — в карете, другая половина — на шхуне. Я пригласил моих юных гребцов, прелестных алкионов, накануне сопровождавших меня в порт Ниццы, присоединиться вместе с капитаном Р ***, своим отцом, к морской части нашей экспедиции.
Прошу вашего разрешения ничего не говорить вам здесь о Монако, предполагая, что я наговорил об этой столице вполне достаточно, как для вас, так и для себя самого, в своей книге, озаглавленной «Год во Флоренции».
Леопольд Амат отправляется туда сегодня вечером, нарочно для того, чтобы заказать обед. Так что пообедаем мы хорошо, а это самое главное.
Кстати говоря, я забыл сказать вам, что Кретт и Ле Грей совместно сделали несколько восхитительных фотографий беседки, оплетенной ветвями розовых кустов, сотрапезников, которых она укрыла под своим сводом, нашего хлебосольного хозяина и очаровательной маленькой Жанны, которую накануне, застав ее спящей, я поцеловал в лоб.
Проснувшись, она тотчас же примчалась, чтобы в свой черед поцеловать меня; признаться, я был донельзя польщен, услышав, что она отзывается на прозвище Миньона, данное ей отцом в память о моих «Парижских могиканах».
Шестнадцатого мая, в четыре часа пополудни, желая воспользоваться попутным ветром, мы попрощались с Альфонсом Карром и Аматом, то есть с Францией, вернулись на шхуну и взяли курс на Геную, куда прибыли утром 18-го.
Ничего не стану говорить вам о Генуе, где мне доводилось бывать, наверное, раз тридцать или сорок, так что я знаю ее, как улицу Сен-Дени, и где меня знают, как на бульваре Сен-Мартен.
Однако в Генуе мне нужно было выяснить, что произошло с Гарибальди.
Слухи на эту тему ходили самые противоречивые.
Поскольку весь город говорил исключительно об этой экспедиции, каждый, в отсутствие достоверных новостей, приписывал ей исход, отвечающий его воображению и его желаниям. Самым понятным во всем это было то, что Гарибальди высадился в Марсале под грохот пушек двух неаполитанских кораблей, «Стромболи» и «Капри», и незамедлительно двинулся на Палермо.
Сверх того никаких определенных сведений не было.
Следовало обратиться к первоисточникам. Я попросил проводить меня к вилле Спинола, загородному дому Векки, расположенному в двух льё от Генуи; именно в нем Гарибальди провел месяц перед погрузкой на корабли, которая и началась под его стенами.
У меня была надежда отыскать там какое-нибудь забытое человеческое существо, способное рассказать мне о нем нечто более вразумительное, чем большинство здешних смертных.
Но я обнаружил там ни много ни мало самого хозяина дома, моего старого друга Векки, который был оставлен в Генуе вместе с Медичи и Бертани, главного организатора этой возвышенной схватки, которой предстояло в очередной раз решить великий вопрос о народном праве и божественном праве.
Об итогах экспедиции Векки был осведомлен нисколько не лучше других, но зато он лучше других знал о том, что происходило в его доме с момента приезда Гарибальди и до момента его отъезда. Рассказ Векки показался мне до такой степени любопытным, причем не только в плане образности, но и с точки зрения истории, что я решил провести в его доме два или три дня и даже больше, если понадобится, чтобы записать все подробности событий, предшествовавших экспедиции.
