Бесполезно было говорить рулевому: «Ост-ост-зюйд» или «Зюйд-зюйд-ост»; отличный воин на суше, он был скверным моряком и ничего не понял бы в команде, поданной на профессиональном языке.
Затем генерал созвал в свою каюту офицеров.
— Господа, — произнес он, — вы все поняли: у нас нет ни револьверов, ни боеприпасов! Ну ладно, револьверы; но что делать с ружьями без патронов? Необходимо раздобыть то, чего нам недостает.
— Но каким способом, генерал? — спросили офицеры.
— Полагаю, что есть только один способ, — ответил он. — По прибытии в Таламоне мы будем находиться всего лишь в двенадцати милях от Орбетелло. Нужно, чтобы один из вас отправился в Орбетелло и заговорил зубы коменданту крепости, и комендант крепости предоставит нам то, чего у нас нет.
Офицеры растерянно переглянулись.
— А если комендант арестует того, кто к нему явится? — спросил один из них.
— По всей видимости, — ответил Гарибальди, — есть десять шансов против одного, что именно так и случится.
Офицеры хранили молчание.
— Ну что ж, — произнес генерал, — у меня есть человек, который решится на это. Где Тюрр?
— Тюрр лежит на палубе.
— Позовите его.
— Генерал, — промолвил один из офицеров, — не рассчитывайте на Тюрра, пока мы находимся в море; только что я проходил рядом с ним, он подозвал меня и умирающим голосом сказал: «Знаешь, почему тот человек, которого давеча вытащили из воды, бросился туда?» — «Нет», — ответил я. — «Ну а я знаю: он мучился морской болезнью. Если я брошусь в воду, что вполне может случиться, добейся от генерала, чтобы меня оттуда не вытаскивали. Это моя последняя воля, а последняя воля умирающего священна». После этих слов он умолк и снова впал в неподвижность.
Гарибальди рассмеялся, вышел из каюты и среди множества людей, без сознания лежавших на палубе, принялся искать Тюрра.
Благодаря его венгерскому костюму генерал быстро нашел беднягу.
— Тюрр, — обращаясь к нему, произнес Гарибальди, — когда мы будем на берегу, я кое-что скажу тебе.
Тюрр приоткрыл один глаз.
— А когда мы на берегу-то будем? — спросил он.
— Завтра, — сказал генерал.
Тюрр тяжело вздохнул и снова закрыл глаз.
Это было все, что он мог в тот момент сделать во имя свободы Сицилии.
Тем временем пароходы продолжали идти по проливу Пьомбино.
Седьмого мая, в десять часов утра, была сделана остановка у Таламоне, чтобы дать Тюрру возможность исполнить возложенное на него поручение, запастись продовольствием, сформировать корпус и высадить на берег шестьдесят человек, которым было поручено совершить отвлекающий маневр.
По прибытии в Таламоне полковник Тюрр тотчас же вновь обрел способность крепко держаться на ногах и предстал перед генералом.
— Ну что, — спросил его Гарибальди, — ты готов к тому, чтобы тебя расстреляли?
— Признаться, — ответил Тюрр, — по мне лучше быть расстрелянным, нежели вновь очутиться в море.
— Раз так, возьми калессино, призови на помощь себе все свое дипломатическое красноречие и сумей получить от коменданта крепости Орбетелло все боеприпасы, каких нам недостает, а недостает их изрядно, принимая во внимание, что у нас нет ни одного патрона.
Тюрр рассмеялся и промолвил:
— И вы полагаете, что у него хватит глупости дать мне хоть один капсюль?
— Кто знает? — откликнулся Гарибальди. — Попытаемся.
— Тогда дайте мне письменный приказ для него.
— А в качестве кого, по-твоему, я должен дать тебе приказ коменданту тосканской крепости?
— Ну хотя бы рекомендуйте меня ему.
— О, что касается этого, пожалуйста.
Гарибальди взял лист бумаги и написал:
— С таким письмом, — промолвил Тюрр, — я готов потребовать Прозерпину у Плутона; давайте.
Четверть часа спустя, сидя в калессино, Тюрр уже катил по дороге к крепости.
Тюрр был красноречив, как Цицерон, и убедителен, как г-н де Талейран. Однако бедный комендант все еще колебался, и тогда Тюрр заявил ему:
