Капитан подумал то же, что и я, и крикнул:
— Шлюпку на воду!
Но почти сразу же дельфин с шумом вдохнул воздух, погрузился в воду и исчез.
Там, где он скрылся из виду, вода какое-то мгновение продолжала бурлить, но почти сразу же бурление это стихло, и поверхность моря вновь стала гладкой и сверкающей, словно зеркало.
Возможно, афалина была ранена смертельно, но в этом случае умирать она отправилась на морское дно.
Я отнес ружье в каюту и несколько минут оставался там, лежа на диване; внезапно над головой у меня раздался громкий топот ног и характерный шум, сопровождающий подъем парусов.
Решив увидеть, что там происходит, я на несколько ступенек поднялся по трапу: весь экипаж пришел в движение; дело в том, что внезапно, как если бы мой выстрел послужил ему сигналом, поднялся сильный юго-западный ветер.
Шхуна, так долго остававшаяся неподвижной, стремительно неслась по морю.
Капитан бросил лаг.
Мы шли со скоростью восемь с половиной узлов.
Он подошел ко мне и произнес:
— Если мы будем идти с такой скоростью, то около полуночи или в час ночи окажемся напротив Аяччо. Следует ли сделать там остановку?
— Если мы будем идти с такой скоростью и вы полагаете, что ветер сохранится, плывем вперед, ибо прежде всего я спешу прибыть в Палермо; если же, напротив, ветер ослабнет, встаньте на рейде и бросьте якорь; завтра утром мы сойдем на берег в Аяччо, а затем снова отправимся в путь при первом же попутном ветре.
— Держать курс на зюйд-зюйд-ост, — скомандовал капитан, обращаясь к рулевому.
Затем, повернувшись к Бремону, он произнес:
— Бремон, стойте на вахте с восьми вечера до полуночи, а затем разбудите меня: я буду нести вахту с полуночи до четырех утра.
С этими словами он спустился в свою каюту.
С тех пор, как мы покинули Геную, капитан не спал, наверное, и четырех часов в сутки.
В одиннадцать часов вечера я в свой черед спустился вниз и прилег на диван. Мне не хотелось оказывать никакого влияния на капитана в тот момент, когда ему надо будет принять решение.
Остановиться в Аяччо и продолжить путь в Палермо я желал в равной степени и потому всю ответственность свалил на капитана.
В половине третьего ночи я проснулся; шхуну ужасно качало, что случалось с нами лишь во время штиля.
Я поднялся на палубу; ветер полностью стих, и в семи или восьми милях за кормой сверкал, словно звезда, маяк Аяччо.
В тот момент, когда мы проходили мимо этого маяка, шхуна шла со скоростью семь узлов, и капитан не счел нужным останавливаться. Проделав после этого семь или восемь миль, шхуна остановилась сама по себе.
Мертвенно-свинцовое небо грязно-желтого оттенка, усеянное черными пятнами, напоминало брюхо гигантской черепахи.
Огромная черная туча поднималась над горизонтом, словно желая погасить тот слабый свет, что отбрасывала луна; воздух был накаленный и влажный.
Я подумал, что нам предстоит скверная ночь, и промолвил:
— Капитан, мне кажется, что при первом же порыве ветра вам лучше будет отойти подальше от берега.
— Именно это я и намерен сделать, — ответил капитан, — но, полагаю, до утра ветра не будет.
— Что ж, тогда до утра.
И, подобно нерешительному заглавному герою пьесы, который завершает ее словами:
я направился обратно в свою каюту, приговаривая:
— И все же нам лучше было б остановиться в Аяччо.
Проснувшись в семь часов утра, я тотчас же поднялся на палубу.
На вид погода была все той же; солнце билось в плотных клубах тумана, придавая им красноватый оттенок, но не имея сил прорваться сквозь них.
Море было пепельного цвета.
Берег едва виднелся; мы отдалились от него, не теряя его из виду, но он настолько тонул в тумане, что скорее угадывался, чем просматривался.
Наконец, после двухчасовой битвы, солнцу удалось если и не рассеять окружавшую его пелену, то хотя бы пробиться сквозь нее; лучи его проскальзывали в образовавшиеся бреши, но между ними по-прежнему упорствовала мгла.
— Отлично! — произнес капитан. — Ветер поднимется еще до наступления вечера: вот и солнце стало на фертоинг.
На морском языке «стать на фертоинг» означает бросить сразу два якоря, носовой и кормовой, и тем самым принять меры предосторожности на случай сильного ветра.
И в самом деле, около полудня облака начали рваться на огромные клочья и катиться в юго-юго-восточном направлении, стелясь по морской поверхности, словно волны еще одного моря.
Одновременно подал признаки жизни наш колдунчик; почти тотчас же шхуна встрепенулась, ее паруса, прежде безвольно полоскавшиеся, надулись, она слегка накренилась на правый бок, поймала волну и, казалось, всем своим поведением дала нам знать, что горит желанием начать гонку.
— Питьевая вода у нас стала портиться, да и запасы свежего мяса закончились; где нам лучше сделать остановку? — спросил меня капитан.
— Стало быть, у меня есть выбор?
— Разумеется: я берусь доставить вас сегодня же в любое место, какое вы пожелаете, лишь бы оно было не далее тридцати пяти или сорока миль отсюда и мы не пытались бы идти против ветра.
— Ну что ж, тогда на Ла Маддалену!
