Улыбаюсь, а по щекам текут слезы. Помню, папа ранней весной делал сюрприз маме: дарил ей букет лиловых ирисов. Правда, на самом деле это не было сюрпризом: он дарил их каждую пятницу пять недель подряд – пока они цвели. Каждый раз мама расцветала в улыбке, и от волнения обмахивала лицо, словно он делает ей предложение. А мы с Кейси переглядывались и гримасничали, изображая мамину бурную реакцию.
А теперь лиловые ирисы будут напоминать мне о моем предательстве.
– Знаю, не цветут. – Значит, Коннор потратил на букет астрономическую сумму: они либо импортные, либо из оранжереи на заказ. – А по какому поводу?
– Тебе нужен повод? – Коннор какое-то время молчит, и я представляю себе, как он стоит, опершись на рабочий стол на кухне. – Просто хочу, чтобы ты знала, что я думаю о тебе, и больше не расстраивалась из-за той плохой отметки.
– Спасибо тебе. –
Может, именно потому, что я окончательно запуталась в своих собственных моральных установках, мои рассуждения о жизненных перипетиях других людей получились интересными. У меня такое ощущение, словно я вошла в какую-то странную сумеречную зону, где все, что мне знакомо, перевернуто с ног на голову. Я подумала, не написать ли эсэмэску Эштону, что меня не помешает еще разок подбодрить, но устояла перед этим искушением.
– Предки будут рады с тобой познакомиться.
Зажмурив глаза, я вру:
– Я тоже.
Как-то раз доктор Штейнер сказал, что у каждого из нас бывает в жизни день, который определяет, кто ты есть, формирует личность и заставляет выбрать путь. Он тогда сказал, что этот день либо направляет тебя, либо преследует до гробовой доски. А я сказала, что он все драматизирует. Сказала, что не верю в это. Получается, что до этого дня человек – это всего лишь кусок глины – сидит и ждет, пока его засунут на обжиг в печь, чтобы затвердели все изгибы и складки, которые определяют его сущность и прочность. Или непрочность.
Неправдоподобная теория. И такое говорит профессиональный медик!
Впрочем, может быть, он прав.
Оглядываясь на свою жизнь, могу сказать, что для меня днем такого обжига стал день смерти моих родителей.
Но 31 октября глиняный сосуд разбился.
– Сегодня вечером я обязательно напьюсь! – объявляет Риган. Высоко подняв руки и откинув голову, она нежится в лучах утреннего солнца. Ее ничуть не тревожит, что мы стоим у финишной черты и вокруг полным-полно зрителей, поджидающих, пока победители выйдут из лодки. Риган предупредила меня, что это очень важные соревнования, но я все равно удивилась, услышав, что в них принимает участие свыше четырехсот лодок.
– А что, в другие выходные бывает по-другому? – поддразниваю ее я, застегнув наглухо молнию своей ветровки. После трех лет жизни в Майами я отвыкла от прохладного северного климата, в котором выросла. Утром, да еще рядом с рекой, весьма прохладно.
– На что это ты намекаешь? Сегодня все по– другому. У нас впереди целая неделя отдыха, так что сегодняшняя вечеринка войдет в историю. – Она радостно прыгает, на щеках появляются очаровательные ямочки, белокурые волосы, стянутые в конский хвост, прыгают вместе с ней. – А я буду в обалденном костюме сексуальной медсестры.
Качаю головой. Я уже видела этот костюмчик. Обалденный и сексуальный. И совершенно неправдоподобный. Гранта ждет сюрприз.
– А ты будешь сексуальной школьницей, согласна?
Судя по всему, задумка, что все женские костюмы должны быть «сексуальными», принадлежит Гранту и Таю. К сожалению, мне остается лишь соответствовать.
– С ролью школьницы я справлюсь, а вот насчет сексуальной школьницы у меня большие сомнения.
Риган выбрала для этой цели мою юбку в складку – ту, в которой я была в субботу, когда Эштон отвозил меня в детскую клинику – и решила дополнить ее высокими гетрами и красными туфлями на шпильках. Если честно, мне совсем не хочется идти на эту вечеринку. Чем скорее пройдут выходные, тем раньше я освобожусь от удушающего чувства вины. Но Риган даже слышать ничего не хочет.
Она оборачивается ко мне и смотрит умоляющими глазами – обычно такой взгляд она приберегает для Гранта.
– И не вздумай меня кинуть, Ливи. Это же Хэллоуин.
– Я… я не знаю. Сейчас соревнования, потом – дежурство в клинике. – Не говоря уже о том, что последние четыре ночи я почти не спала: все думала-думала и совсем измучилась. Меня буквально разрывает изнутри от страха. Я боюсь встречи с родителями Коннора. И боюсь увидеть Эштона с его милой и ни о чем не подозревающей подружкой.
Боюсь увидеть отца Эштона.
