Чувствую, как у меня под щекой напряглись его мышцы.
– Я же говорил, я хочу, чтобы ты забыла об этом.
Довольно долго я слышу только биение его сердца, а мои пальцы осторожно скользят по этому месту, запоминая шрам. И я почти что засыпаю.
– Отец Даны – важный клиент моего отца, и если она счастлива, то и ее отец счастлив. – Услышав это имя, я на миг замираю от чувства вины, и моя рука тоже. Но я снова заставляю ее двигаться и стараюсь успокоить дыхание. – А если отец Даны счастлив, то счастлив и
Стараясь двигать рукой медленно, спрашиваю шепотом:
– Значит, ты по-прежнему с ней… но не по своей воле.
– Для делового соглашения Дана – идеальный вариант. Она милая и красивая. И живет далеко отсюда.
Эштон не будет бунтовать. Я чувствую это. Он принял условия.
– А Дана знает, что это деловое соглашение?
Эштон насмешливо хмыкает.
– Она думает, что мы поженимся. А если… – Он замолкает, сжав зубы. Думаю, что я знаю, что он хотел сказать. Если отец захочет, чтобы Эштон женился… Меня пробивает дрожь – от затылка по позвоночнику, вдоль ребер, – в горле встает ком, и всю меня заполняет страх. Господи, что еще он уготовил своему сыну?
Мое тело инстинктивно прижимается к нему. Отклоняю голову и целую его в грудь, выражая свое сочувствие. Или, скорее, свое облегчение? Оказывается, я не разрушаю чужую жизнь, потому что все это притворство.
– А ты сможешь выйти из-под его контроля?
– Со временем смогу. Но на это могут уйти месяцы, а то и годы. Кто знает? Впрочем, я жил вполне себе прекрасно. – Он выдерживает эффектную паузу. – Пока в один прекрасный вечер самая красивая девушка на этой планете не заехала мне кулаком в челюсть.
Не выдерживаю и хихикаю.
– Сам напросился, Похититель джелло.
Эштон смеется, и по моему телу проходит сладкая дрожь.
– Ирландка, еще ни одна девушка не дрожала вот так у меня в объятиях, будучи полностью одетой.
– Заткнись и дай мне мороженое. – Я приподнимаюсь и хочу взять у него ложку, но рука у него слишком длинная, и мне не дотянуться.
– Думаю, ты уже нанесла себе достаточно вреда за один вечер.
– Это мне решать. Так почему ты здесь, а не на тренировке?
– Потому что знал, что здесь меня ждет горячая штучка с обалденными формами и лицом, измазанным шоколадным мороженым.
Замираю от ужаса. Опускаю глаза и понимаю: моя поношенная белая пижама не может скрыть того, что я без лифчика. А мое лицо? Если судить по футболке Эштона, он говорит чистую правду.
– Сильно испачкалась?
– Ну, как тебе сказать… Знаешь, как клоуны накладывают грим?
Боже праведный! Толкаю его ладонью в солнечное сплетение и пытаюсь подняться.
Он держит меня за плечи.
– Куда ты собралась?
– Хочу умыться!
Эштон в один миг легко укладывает меня на лопатки, придавив своим весом и удерживая за запястья.
– Позволь, я тебе помогу. – Он наклоняется и кончиком языка неспешно водит вокруг моего рта, сначала сверху, потом слева направо, а потом снизу, слева направо, аккуратно слизывая шоколадное мороженое.
Если есть такое явление как девственница-шлюха, то это мой случай.
Как я опять довела до такого? Закрываю глаза и сдерживаюсь из последних сил, чтобы не захихикать и не закричать во все горло. Этим утром я проснулась и, как и всегда, после последней нашей с ним встречи, сказала себе: перестань думать об Эштоне и держись выбранного курса. Оставайся с Коннором, который не торопит события.
Тогда каким образом я лежу в постели, тяжело дыша, а Эштон слизывает с моего лица шоколадное мороженое, и я мечтаю о том, чтобы повторить нашу ночь в машине? Я ни слова не сказала, чтобы остановить его, а ведь могла. Могла остановить его. Могла назвать его озабоченным придурком. Могла сказать, что из-за него чувствую себя шлюхой.
Но я ничего не сказала, потому что не хочу, чтобы он останавливался.
Эштон чуть отстраняется, и я слышу свой тихий недовольный стон.
– Ну вот, уже лучше, – шепчет он, прерывисто дыша. Снова наклоняется и проводит языком по верхней губе, слева направо, потом по нижней, слева направо. Не могу сдержаться и приоткрываю губы, а язык сам проскальзывает к нему в рот.
Тогда Эштон отстраняется и смотрит на меня своими печальными глазами.
Думаю, я знаю, в чем дело, но хочу услышать это от него, и спрашиваю:
– Зачем ты пришел? Только честно.
Он вздыхает.
– Не мог не прийти, зная, как ты расстроилась. Но… – Он прикрывает глаза и опускает голову. – Ирландка, я не могу играть с тобой в эту игру. Я сделаю тебе больно.
Приподнимаю его голову за подбородок, чтобы посмотреть прямо в глаза, и ладонь колет щетина.
Мне все равно. Пусть меня гложет чувство вины и в голове полный сумбур. Вижу по его глазам, что в нем идет мучительная борьба. Мне все равно. Хочу забыть свое вечное чувство неуверенности, а его заставить забыть темные чуланы, клейкую ленту, ремень и безмолвную тюрьму.
