Я скучаю по суете на лоджии, по спорам художников. И без Эудженио Фьезоле и вилла Медичи кажутся сном.
После возвращения Эудженио узнал, что его мать упала и теперь в постели.
– Обещай, что будешь осторожен, – умоляла я, когда он уезжал в Вергато. С тех пор как французы взяли Милан, горожане были непредсказуемы в своем гневе. В ярости на Папу Льва, на Медичи. – Некоторым лишь бы показать, что они против.
– Если ты имеешь в виду не привлекать внимания неподобающим поведением, – усмехнулся он, – тебе будет приятно узнать, что в Вергато нет искушения. Скорее всего, я буду бродить по лесу, охотиться за трюфелями.
– И не беспокой маму сплетнями, – сказала я.
– Я буду осторожен.
Эудженио прижимает руку к груди.
– Скорее всего, Папа Лев промолчит о том немецком монахе Лютере.
– По крайней мере, я согласен. Буду осторожным, – кивнул он.
– Вот и славно. Patti chiari, amici cari. Уговор дороже денег.
От Эудженио нет вестей. И с Мариотто в бреду и вне его дни и недели приходят и уходят, и я чувствую, что у меня нет друга в этом мире.
Я сажусь на кровать рядом с Мариотто. Он вздрагивает.
– Может быть, ты позволишь помыть тебе голову? – говорю я, отводя с его лица спутанные грязные пряди.
– Завтра, – едва слышно хрипит он.
– Я не могу отказывать посетителям. Падре, Микель, Понтормо. Приходил даже Рафаэль.
– Только Баччо, – говорит он, приоткрывая веки. – К черту остальных.
Я беру его руку к себе на колени и глажу. Такие красивые руки.
И на этот раз чистые от краски.
– Помоги мне подняться, – говорит он.
– Calmati! Мариотто, врач велел соблюдать постельный режим.
– Старого пса к цепи не приучишь, – говорит он и пытается сесть, задыхаясь от боли.
– Мариотто, не трать силы зря.
– Дай мне сказать, – говорит он, поглаживая ребра. – Если что, я отдал Баччо шкатулку. Если когда-нибудь до этого дойдет, скажи ему, чтобы принес.
– Отдай шкатулку мне сам. Что внутри? Твои манеры?
Он отмахивается от меня и соскальзывает в постель.
– Завтра, когда я встану, как Лазарь, мы поговорим. Я заключил деловое соглашение с торговцем из Генуи.
– Заказ? – спрашиваю я.
– Allora! «Domani», – говорит он. – Завтра.
Я беру с тумбочки нож и подстригаю ему ногти. Втираю миндальное масло, в пальцы, руки, массируя каждую, пока он не захрапел, выдыхая воздух, как гончая у костра.
Я выскальзываю из его комнаты, мне тоже надо отдохнуть. Положив голову на подушку, я думаю, как бы сообщить Эудженио новости.
Меня будит барабан. Стук барабанных палочек. Но не обычный звук палочки по пергаменту. Еще не проснувшись, я изо всех сил пытаюсь понять, что это за звук, металлический, как будто стук пальцев по металлу.
Я натягиваю на себя ночную рубашку и на полпути к окну понимаю: идет дождь. Жирные капли заливают площадь, уже несутся мелкими прожилками ручейков, извиваясь по тротуару. Но слышен и другой звук. Глухой лязг металла там, где должен быть просто стук капель дождя по черепице.
– Мариотто?
Я стучу в дверь его комнаты. Нет ответа. Открываю. Кровать смята и пуста. Дождь все сильнее, и звук становится громче.
– Мариотто? – снова кричу я.
На кухне его нет, стол забрызган яйцом. Лоджия завалена брошенными рисунками, на многих ободки винных бокалов, на полу дорожка пролитой еды, ведущая на веранду.
– Мариотто?
Он не отвечает. На веранде я понимаю почему.
Он лежит на плитке ничком. Тарелка треснула пополам, одна половина разбилась возле левой руки. В другой руке у него крышка от большой кастрюли, в которой наша служанка варит бульон. Капли дождя барабанят по медной поверхности.
Я падаю на колени рядом с ним, рыдания вырываются огромными дрожащими волнами. Переворачиваю его на спину, встаю и пытаюсь ухватить влажное, скользкое тело. Пробую вытащить его из-под дождя за руки, за ноги. Наконец затаскиваю его в дом и падаю рядом.
– Ты великий пес, – говорю я сквозь слезы, прижавшись лицом к груди, не в силах поднять его с пола. – Какого черта ты делал под дождем с крышкой от кастрюли?
– У него были странные привычки, – говорит Баччо, похлопывая меня по руке, как дедушка, не решаясь оставить меня одну.
Гости разъехались после похорон и почти двухдневного траура. Многие остались бы, если бы я не объяснила, что устала. Конечно, не только горе истощило силы. Когда Микель прощался, не знаю, уловил ли он проницательным глазом мое состояние, но у меня сомнений нет: я беременна.
Те, кто нас хорошо знал или хотя бы немного, видели страсть Мариотто к удовольствиям и без труда поверили бы, что наша супружеская жизнь продолжалась как обычно, несмотря на его болезнь. И хотя о беременности вопросов будет мало, если будут вообще, я расскажу об этом Эудженио. Не потому, что он отец ребенка, а потому, что мне больше, чем когда-либо, нужен друг.
– Нас всегда сравнивали, вашего мужа и меня, – говорит Баччо. – Священник и негодяй. Ангел и дьявол. Но во многих отношениях он был моей лучшей половиной.
Я понимаю, о чем он. Дружба Мариотто послужила мне больше, чем брак. Может, сообщить Баччо мои новости. От нерешительности у меня дергается челюсть.
