В Италии чтут связи: брак с Мариотто Альбертинелли и, следовательно, знакомство с уважаемым фра Бартоломео. И вот мы садимся на лошадей и верхом поднимаемся на крутой холм к вилле Медичи.
У ворот синьор Фабрицио называет свое имя, и слуги спешат отцепить седельные сумки, предложить угощение и отвести лошадей на постой. Пока мужчин уводят перекусить, нас с Витторией провожают через фойе с колоннами и большую лоджию в комнаты для гостей, отведенные для нее и ее отца. Она вывешивает одежду из расшитого шелка и бархата, затем достает из сумки изящный каплевидный флакон из зеленого стекла и плещет в лицо водой, которая пахнет пудрой и сладостью, напоминая ароматы фиалки и ириса. Она наливает немного в мои сложенные чашечкой руки, и я вдыхаю аромат и наслаждаюсь освежающей водой. И помогает переодеться в предложенное платье.
Мы идем рука об руку через длинный коридор на открытую верхнюю террасу, мои юбки развеваются при каждом шаге, за спиной тянется маленький шлейф.
Я могла бы падать в обморок, ахать, охать и смеяться от восторга и выглядела бы заурядной простушкой. Но я внимательно слушаю, пока Виттория рассказывает о вилле, пытаясь запечатлеть в памяти захватывающее зрелище, ведь, как и обещал Эудженио, отсюда видна вся Флоренция.
Вечерний свет окрашивает Дуомо в розовый цвет; золотисто-медный шар наверху горит как его собственное солнце. Подают вино в стеклянных бокалах. Я принимаю. У Виттории мелодичный голос, ее звонкий смех очарователен.
В отличие от других вилл Медичи, стоящих среди ферм, эта великолепная резиденция, врезанная в крутой каменистый склон горы, источает атмосферу, для которой она была предназначена. Это приют художников, философов и литераторов. Из каждого квадратного окна, обрамленного серым камнем, и широкой лоджии открывается живописный вид. Живые изгороди лавра и мирта источают резкий лимонно-сладкий запах, а на террасе под нами цветущие лимонные и апельсиновые деревья пахнут цитрусами и медом. Терракотовые вазы, в которых растут лаванда, майоран, мята и базилик, стоят между еще большими вазами, с дикими красными и белыми розами.
Музыка, вино и еда льются рекой, и Эудженио тащит меня танцевать гальярду на мраморной веранде. Потом мы все вместе исполняем ридду: встаем в круг, а Томмазо Витолини баритоном поет григорианский хорал.
– Это Пьетро Бембо – он поэт и любит тосканский язык, – говорит Виттория. – Вон там Уильям Грокин, ученый из Англии. А та красивая женщина с шелковым шарфом, расшитым золотом, – это Кассандра Феделе, когда-то ученица Полициано. Говорят, скоро отплывает на Крит! Замечательный оратор, особенная поэтесса. Выступала в венецианском сенате по вопросу о высшем образовании для женщин.
– А что случилось? – спрашиваю я, удивляясь, почему не слышала о прекрасных талантах этой женщины.
– Замуж вышла, – отвечает Виттория, и, похоже, от вина мы хохочем до тех пор, пока не сгибаемся пополам, не в силах дышать.
Эудженио приносит вино grappa prosecco. А Виттория с жаром читает свои стихи:
Мы с Эудженио – редчайшая пара. Счастливы в обществе друг друга. Мне нравится нежное прикосновение теплой руки Эудженио к моей руке, спине.
Я подробно описываю синьору Фабрицио картину мужа в Сан-Микеле-алле-Тромбе, на которой изображены женщины из Святой земли, покорившие мое сердце.
– Можно подумать, Елизавета и Мария – лучшие подруги дорогой Антонии, – говорит Эудженио.
– Элишева и Марьям, – поправляю я его, объясняя нашим хозяевам арамейские имена. – И, если бы не эти женщины, я была бы более одинокой, чем Адам.
– Ваше здоровье!
Мы наполняем бокалы и веселимся. Серьезно говорим о семье и Риме, до хрипоты спорим о политике и хохочем, когда Эудженио изображает Папу Льва: он надвигает на самые брови шляпу, надувает щеки и поднимает плечи, чтобы укоротить шею. Берет обеими руками торт с медом, специями и сухофруктами и запихивает в рот все до последнего кусочка.
Мы танцуем, пока я не чувствую, что ноги вырвутся из туфель.
Вскоре синьор Фабрицио устает и прощается с нами.
– Нас пригласили остаться, но мне нужно навестить кузена.
– Платье оставьте себе, – говорит Виттория. – Оно словно на вас сшито. Переночуете в наших комнатах. Дорожная одежда висит в шкафу.
Эудженио не сдерживает веселья, потому что дорожная одежда – лучшее, что у меня есть.
Мы с Эудженио прогуливаемся по нижней террасе, великолепному пространству, созданному любовью к ботанике Джованни Медичи, двоюродного дедушки Папы Римского. Он обменивался луковицами и экзотическими растениями с европейскими синьорами и разбил великолепный сад, украшенный гранатами и золотистым ирисом. Нас опьянили сладкие, смешивающиеся ароматы цветов.
Насытившись вкусной пищей и хорошей компанией, я надеваю ночную рубашку и падаю на огромную кровать орехового дерева, застеленную мягким льном, шелком и хлопком.
