Последние семь дней я дрожащими руками собирала свою мочу, не думая о нечестивом поступке, о воображаемых вздохах и отвращении матери, и каждый день поливала семена ячменя, помещенные во влажную шерсть. Не я одна нарушаю традиции, применяя способ, привезенный к нам от египтян. Я хочу узнать, не понесла ли, и желание горит сильнее, чем покорность обычаям, и я призвала решимость той девушки, которой когда-то была. Той, что не боялась бежать на пораженные молнией вершины холмов во время грозы.
Если семена прорастут в первую неделю, то тело богато минералами. Минералами, чтобы кормить ребенка, растущего во мне.
Высокая вершина над нашей долиной исчезла в дождевой туче, будто плод моего воображения, но, когда небо прояснится, склоны и выжженные террасы покроются мелкой крапивой и кровохлебкой, а на благословенном чертополохе раскроются, как крошечные солнышки, желтые цветы.
На последнем подъеме, который уже делала бесчисленное количество раз, ноги у меня тяжелеют, и я иду медленнее, но даже это радует. Тяжесть в ногах – первый признак беременности, я слышала, как жаловались на это матери. Когда я открываю дверь, желудок скручивается от ожидания того, что я найду. Или не найду.
Я становлюсь на колени, протягиваю руку к нише, куда ставлю необработанное стекло, выдвигаю поднос с шерстью и семенами. Когда снимаю ткань, сердце пульсирует в груди и в ушах. Лоток усеян зелеными побегами. Другие семена, еще не проросшие, с трещинами в оболочке. Я пытаюсь сосчитать, сколько проросло, но очень волнуюсь. Закрываю глаза и пытаюсь отдышаться. Проверяю, не исчезло ли то, что я видела, как гора во время ливня. Маленькие зеленые язычки все еще торчат.
Я заталкиваю поднос в тайник. Мне нужно успокоиться до встречи с мужем. Пока не прошло три месяца, сообщать о беременности не принято, чтобы не искушать судьбу или духов, которых привлекает хвастовство. И демоны ждут, всегда готовые обмануть и приласкать встревоженную будущую мать.
Как мне хочется бежать на вершину холма и кричать об этом долине! Пусть дождь омывает меня большими холодными простынями, прижимает мои руки к натянутой под пупком коже, откроет мне рот и напоит плодородными небесными слезами.
Захария должен вернуться из Священного города, где в белых штанах, тунике, тюрбане и тканом кушаке цвета гиацинтового синего, тирского пурпура и алого кермеса окропит благовониями вечно горящие угли в Храме. Тонкоизмельченная смесь в равных частях мирры, ониха, гальбанума и ладана, соленая и чистая, возносит молитвы людей, пока клубится дым.
Я меряю двор шагами, а Бохан с недоумением наблюдает за необычной неугомонностью. Я не в силах отвлечься ни стеклом, ни шитьем, ни смалыванием зерна. Хотя я очень хочу поделиться новостями, мне нельзя забегать вперед. Потери случались даже во время беременности. Даже после рождения. Женщина с пятью детьми, возможно, рожала раз десять.
Вдруг за воротами раздается гул шумных мужских голосов. Я спешу открыть, ожидая мужа.
На улице стоит высокий мужчина в сопровождении еще двух человек. Все трое неряшливые и немытые.
– Sh’lama, сестра.
Цад раскрывает объятия, и я кричу от радости.
– Ты не послал весточки, братец, – говорю я, бросаясь к нему.
Потом делаю шаг назад, чтобы попытаться его обнять. Он на три ладони выше меня, и я чувствую себя младшей сестрой.
На голове и на подбородке у него густые волосы. Ноги широко расставлены. Вылитый отец.
Он снова обнимает меня, в его теле чувствуется сила.
– Ты не стареешь, сестра.
Голос у него низкий, как у деда; по сравнению с ним, по словам бабушки, остальные чирикали, как воробьи.
– Это Харсом и Биньямин.
Мужчины, окружающие брата, на вид такие же сильные, как и он, но ниже ростом, по крайней мере на ладонь. Лица и руки у них в старых шрамах, а у Биньямина на бицепсе завязан жгут, сквозь который просачивается свежая кровь.
– Оставьте нас. Я приду за вами, – говорит брат мужчинам.
Харсом и Биньямин уходят, вступая в глубокий и серьезный разговор.
– Ты принес новости о матери? – спрашиваю я.
На лице у него появляется выжидательная полуулыбка.
– Что? – говорю я, смущаясь и гадая, что не так с накидкой или туникой. Трогаю руками, чтобы проверить, нет ли на лице крошек, вытягиваю голову, смотрю, не испачкалась ли едой.
– Помнишь мое обещание? – спрашивает Цад.
Я краснею от смущения. Не было и дня, чтобы я не вспоминала о его обещании. Как бы я вообще жила без его уверенности?
– Ну и? – говорит он.
Но я не могу ответить. Я поражена тому, как он вовремя пришел. Его уверенности. Я не имею права говорить правду, пока не скажу мужу, и прижимаю руки ко рту, пытаясь скрыть улыбку, но не могу скрыть румянец.
– Я так и знал! Что говорит старина?
Он шепчет благословения, имея в виду мужа.
Я отказываюсь отрицать или подтверждать то, во что он верит.
– Он еще не знает? Значит, сон в руку, – говорит Цад, удовлетворенно хлопнув себя по бедру.
– Тебе снятся вещие сны? – спрашиваю я.
– Только маме не говори. Но я прав, верно? – отвечает он, на минуту напоминая прежнего мальчишку, каким я его помню.
Серьезного и беспокоящегося об одобрении матери.
