– Давай останемся здесь навсегда, – говорю я, укладывая голову на пышные пуховые подушки, обтянутые шелковыми наволочками.
Эудженио стягивает камзол и рубашку и плюхается рядом со мной. Волосы мягкими каштановыми завитками окаймляют его щеки.
– Комната синьора Фабрицио рядом, – напоминаю я.
– Она вдвое больше этой. Она твоя. Ты ее заслуживаешь.
Он кладет руку на лоб тыльной стороной.
Красивые мальчики часто превращаются в неприметных мужчин, но с Эудженио это не так. Овал лица, сияние безупречной кожи на чуть покрытой волосами груди – мой друг прекраснее Рафаэля. Я так привыкла к трясущемуся животу Мариотто, что с открытым ртом разглядываю его рельефное тело. Мне хочется коснуться его выступающих мышц, провести по ним пальцами, узнать, каковы они на ощупь.
– Думаешь, монахини что-нибудь расскажут? – спрашиваю я, чтобы отвлечься от навязчивой мысли.
– Смотри: крыша плывет. – Эудженио дрожащей рукой чертит в воздухе круги.
– Перестань дурачиться и ответь.
– Шаг, другой, – тихо говорит он, поворачиваясь на бок ко мне лицом. Касается ложбинки на моей верхней губе.
– Chi va piano va sano e lontano. Тише едешь – дальше будешь.
И я снова в церкви Сан-Микеле, девочка девяти лет, и молюсь лишь о том, чтобы молодой племянник падре Ренцо взглянул на меня.
– Даже в дорожном платье ты самая красивая женщина в любой комнате.
Он проводит тыльной стороной ладони по моему лицу, прижимается щекой к моей щеке, и я знаю: если он меня поцелует, я не устою.
Он притягивает меня к себе, его мягкие губы у основания моего горла, руки на пояснице. Он стягивает с меня ночную рубашку, и я думаю отодвинуться, но его пальцы уже у меня между ног, губы и язык скользят по моей груди, обводят соски. Там, где он прикасается, становится тепло и светло. Он раздвигает мне ноги и целует, спускаясь к гребню лона, его губы касаются набухших складок. Я мягко заставляю его подняться выше и касаюсь его затвердевшего фаллоса.
Эудженио осыпает поцелуями мою шею, мои щеки, и каждый волосок на теле поднимается, все мое существо стремится встретить его, принять, проглотить его красоту и поверить, что все это претворится в вечность. Он ждет меня, его рука соскальзывает вниз, касается промежности снова и снова, пока меня не охватывает чувство, что я взлетаю, словно несомый ветром цветок, и распадаюсь, и парю, как семя одуванчика на ветру, а затем медленно спускаюсь по спирали и приземляюсь рядом с Эудженио, чтобы погрузиться в сон, окутанный запахом его кожи.
– Одевайся, – говорит Эудженио, пробуждая меня от сна, из которого я не хочу вылезать. – Я говорил с настоятельницей: мы можем зайти, но только в ближайший час.
Он протягивает мне кубок с ярко-оранжевой жидкостью.
– Лимон и роза.
Я выпиваю одним глотком.
Вчерашнее тепло воздуха ушло, и вернулся осенний холодок.
– Прошу прощения за свое вчерашнее поведение, – говорит Эудженио, пока мы идем в монастырь.
– Скажи это Папе Льву, – усмехаюсь я. – Ты вел себя непристойно.
Он тянется к руке и останавливает меня. Интересно, неужели он настолько глуп и не видит, что я понимаю, почему он извиняется.
– Не хочу вводить тебя в заблуждение… – продолжает он.
– Тогда иди за мной, – говорю я, вырывая руку.
Через некоторое время меня настигают быстрые шаги.
– Знаешь, в мужья я не гожусь.
– А я уже замужем.
Сначала смеюсь я. А потом он.
Я беру его за руку.
– Quel che é fatto é fatto. Что сделано, то сделано. Во всем виновато вишневое вино.
– Женщины у нас учатся всему, от философии до ткачества гобеленов, – рассказывает настоятельница, указывая на комнаты, где молодые женщины сидят за ткацкими станками или письменными столами, повторяя вслед за учителями. Она перечисляет преимущества, объясняет, как образование в области искусства и философии даст женщинам остроту ума. Но я думаю только о картине, привлекшей мое внимание, на стене ее приемной.
– Меня сюда назначили два года назад, – сообщает она, когда мы возвращаемся в комнату, в которой нас встретили. – Ваша Зия Лючия ушла до моего появления. Как мне сказали, в Рим. Может быть, в Тор-де-Спекки. Они принимают пожилых женщин, ищущих общения, но не полного уединения.
В ее тоне презрение о мысли о монастырской жизни без монастырей, но выражение лица бесстрастно.
– Или, может быть, в Сан-Козимато.
Это все, что она может или хочет мне сказать. Я снова задумываюсь и почти не слушаю. Она повторяет свое объяснение главной цели монахинь – молиться за нашу возвышенную республику.
Эудженио толкает меня локтем, и я понимаю, что веду себя нелюбезно.
Она оборачивается, чтобы посмотреть, что привлекло мое внимание, и рассказывает мне то, что я уже знаю о картине позади нее:
– Святая Елизавета и Дева Мария, La Visitazione.
Мария слева в синем и красном. Елизавета справа от нее, плащ сияющего золотистого цвета. Рядом с ними две другие, возможно компаньонка и служанка, и, хотя эти фигуры не так изысканны, как Святая и Богородица, нет сомнений, что они были написаны той же рукой, что и картина в Сан-Микеле-алле-Тромбе, и это рука моего мужа.
– Картина была здесь до моего прихода, – говорит настоятельница.
