– Можно посмотреть поближе?
Я не жду ее согласия. Для мастера не было ничего необычного в том, чтобы позволить своему ученику помочь с картиной; похоже, лицо женщины, стоящей за Богородицей, помогал рисовать Буджардини, судя по стилю.
Подойдя ближе, я ищу знак Мариотто, крест с двумя переплетенными кольцами. Если он забыл подписать картину, в этом нет ничего нового.
– Он вырвал ее лицо из тени Богородицы, – говорю я, подзывая Эудженио к картине, указывая на ясный лик святой. И любое разочарование или неприязнь, которые я когда-либо испытывала к мужу, тают в лучах нового света, который он изливает на мою Элишеву.
– Что это? – спрашивает Эудженио, указывая пальцем на отметину, выцарапанную на подоле платья женщины позади Элишевы.
Подпись не Мариотто. Я наклоняюсь ближе. И не Буджардини. Это маленький треугольник, направленный вершиной вниз, с закручивающимся листом по центру каждой стороны. Я отступаю назад, словно получила пощечину.
Снаружи льет дождь, и мы возвращаемся за вещами. Эудженио спрашивает меня, почему я волнуюсь.
– На картине подпись Лючии, – говорю я. – Она скопировала его картину.
– Подражание – это лесть, – поясняет Эудженио.
– Лючия была не из тех, кто льстит, особенно мужчинам, – говорю я.
Но не это беспокоит меня больше всего. Теперь я знаю, что она возвращалась во Флоренцию и явно была в церкви моей семьи, чтобы увидеть картину, которую она взялась копировать. И явно не один раз. Я слишком хорошо знаю, как художники изучают свои предметы. Посещений наверняка несколько. Десятки. И все же она ни разу не зашла к нам.
Дождь падает холодными тяжелыми каплями. Эудженио обнимает меня за плечи.
– Почему бы не оставить Лючию в покое?
Я отталкиваю его руку, пораженная его словами.
– Дети придают слишком большое значение людям, которые проходят через их жизнь. Они кажутся им величественными и красивыми, но на самом деле такие же, как и все остальные. Все это нелепо и напрасно.
– Говори за себя, – отвечаю я. – Лючия – единственная, кого я знаю, кто не пресмыкается и не льстит, чтобы получить одобрение. Она знала бы, что делать, с кем поговорить, чтобы с выгодой продать мою краску. И ты не заметил, что изображенная на картине девушка справа – это я?
– Сходство видно, – говорит он, не желая признаваться. – Но, если бы ей было не наплевать, она бы появилась у тебя пороге. Она переехала во Фьезоле, Антония. Оттуда во Флоренцию ехать полдня. И все время под гору. Все кончено. Она ушла, как этруски, которые когда-то построили все эти крепостные стены, а потом исчезли. Помни о ней все, что хочешь, будь благодарна, но иди дальше. Ты уже не глупая девчонка, ослепленная воспоминаниями о женщине более яркой, чем твоя несчастная мать.
Я отвешиваю ему пощечину. Со всей силой. Он отшатывается, подносит руку к щеке. И я понимаю: удар предназначался не для него. То ярость, которая жжет меня с того самого дня, как мать вытряхнула на пол кухни мои письма к Лючии за шесть лет.
Ливень прилизывает волосы Эудженио и придает лицу тень отверженного. Он отворачивается и уходит, хлюпая по лужам.
Магия Фьезоле закончилась. Я жажду оказаться дома.
После дождя, когда облака еще висят низко, острые очертания Флоренции смягчаются, как неуловимые контуры на картинах Леонардо: дымчатые линии, переходящие из тени в свет, который как будто просвечивает сквозь белый шелк, и он ложится на город облачным туманом. В кабинете Мариотто я подношу черный стеклянный пузырек к молочному свету: форма сосуда – словно дырка в небе. Черный против белого. Соперничающие цвета, которые здесь не спорят, а отдыхают, один вложенный в другой, образуя проход между мирами.
Я снова и снова возвращаюсь к сосуду. Подношу его к каждому свету, изучаю его особенный черный цвет, так отличающийся от любого другого. Встряхиваю его, постукивая по нему. Переворачиваю в руке. Гадаю, как о завернутом подарке.
Мариотто стонет в постели. Мечется во сне под действием лекарства. Прошло несколько недель, а выздоровления нет с тех пор, как его принесли домой на носилках со сломанными ребрами и проколотым легким. В легком развилась инфекция. И дождь не помог, воздух гнетущий и сырой.
– Дрался на поединке в Ла-Кверчиа.
Это прозвучало как изюминка шутки от неряшливого мальчишки, сопровождавшего двоих мужчин, которые донесли мужа до кровати.
– На празднике, синьора Альбертинелли. Он упал с лошади.
Мальчик протянул руку для оплаты рассказа.
– Возьми хлеб на кухне, – распорядилась я.
– Via, via! – прогнал их Мариотто. – Ничего не плати, они меня уже обокрали!
Мариотто потребовалось несколько дней, чтобы рассказать подробнее. Работал над фресками в Витербо, потом рванул в Рим навестить Баччо, пораженного заразой, принесенной с Тибра. А потом новости о празднике в Ла-Кверчиа. Не смог устоять перед праздником и состязаниями. Но Мариотто не создан для верховой езды, не говоря уже о рыцарских турнирах.
– Кисть держать умеешь, но копьем не владеешь, – изрек Микель во время краткого визита к постели Мариотто.
– А ты резцом владеешь, а приличную беседу вести не умеешь, – прохрипел Мариотто.
