– Мариотто сказал, чтобы я кое о чем вас спросила, – говорю я вместо этого. – О какой-то шкатулке.
Я чувствую, что дрожу, как будто упоминание о чем-то из прошлого каким-то образом делает смерть мужа более реальной, окончательной.
– О шкатулке, говорите?
Баччо постукивает по ноге пальцами.
У меня замирает сердце. Как это похоже на Мариотто – давать ложные обещания.
– Не беспокойтесь, – качаю головой. – Может, он был не в себе какое-то время.
– Allora! Вспомнил. Sì, шкатулка. Бальзамовое дерево, так он сказал. Довольно легкая.
– Что в ней?
– Я не могу сказать, что он когда-либо упоминал об этом, – отвечает он. – Вернусь в Рим – пришлю.
– Когда сможете, – отвечаю я, отчасти желая, чтобы Баччо не был таким щепетильным и сказал или хотя бы намекнул, что в шкатулке. Другой посмотрел бы и узнал, что внутри. Или солгал и оставил шкатулку себе.
Я открываю входную дверь, и мы оба щуримся на пасмурное небо.
– Какая жалость, именно сейчас, – говорит он, выходя на улицу и проводя рукой по лысине. – Продав рецепт краски, Мариотто выкупил бы виноградник семьи. Упокоил бы старых призраков.
Мои мысли отстают от слов Баччо. Ошибся, наверное. Хотел сказать, что Мариотто продал картину.
– Идея гениальная, – оживляется Баччо. – Просто и осуществимо, как многие гениальные идеи. Согласны?
Я уверена, что ослышалась. Или что Баччо исправится. Скажет, что продана картина. И мои страхи окажутся необоснованными, просто из-за беременности и горя я слишком остро реагирую.
– Кто бы мог подумать? Альберезе.
Я смотрю на губы Баччо так, словно он вызвал дьявола. Онемев, не могу переспросить, что он имеет в виду.
– Очень многие, даже некоторые художники, не понимают, что единственный вопрос, на который нужно ответить, прежде чем кисть коснется доски, – это тот же вопрос, который задавал Альбертинелли: какой белый?
Выражение лица Баччо светится от теплых воспоминаний.
– Именно белый определяет, как цвета будут окрашиваться и смешиваться, как будут ощущаться под кистью или шпателем и насколько непрозрачными будут слои краски. Кто бы мог подумать, что этот белый можно создать из обычных камней, которые валяются под ногами, как гравий?
Я медленно прихожу в себя, глядя, как над площадью плывут облака, а дождь снова барабанит по ступеням.
– Allora, вы устали. Мне надо ехать.
Рука монаха касается моего плеча, лицо приближается к моему. Дыхание не слишком приятное.
– Простите меня, я всегда завожу разговор перед отъездом.
Его натянутая улыбка придает напряжение скорбному выражению лица.
– Дело в том, что краска вашего мужа имеет большую коммерческую ценность.
Мне хочется ему сказать. Вот так прямо признаться. Рецепт краски придумала я, а не Мариотто. Мариотто не имел права его продавать. Но меня одолевает мысль, что Баччо сузит глаза и удивится. Он монах, но он все же мужчина, и верность между мужчинами хранится ревностно. Мое признание может повредить нашему общему горю – это более невыносимо, чем узнать правду самой.
– Кто же купил рецепт краски?
Я заикаюсь, задавая вопрос.
– Он не говорил, я не спрашивал, – отвечает Баччо. – Я ничего не смыслю в делах, а в Риме полно торговцев.
– Продал в Риме генуэзцу? – спрашиваю я.
– Да, да. В Риме. Я помню, потому что он устроил это во время последней поездки.
Баччо, кажется, рад предложить мне подтверждение сделки.
– Вы скоро приедете? – спрашиваю я, сдерживая гнев и смаргивая слезы.
После того, как я пожелала, чтобы Баччо остался подольше, теперь я желаю, чтобы он ушел.
– Заказы в Риме задержат меня на какое-то время, – отвечает он.
– Я буду скучать по вас, Баччо, – говорю я, чувствуя, что его возвращение во Флоренцию маловероятно.
По крайней мере, в ближайшее время.
– Dio ti benedica, – говорит он, предлагая мне божье благословение: одну руку ко лбу, другой чертит в воздухе крест. – Прежде всего, сохраняйте веру.
– При одном условии, – говорю я. – Держите в руке кисть. И никогда больше не отказывайтесь от искусства.
Он поражен, даже пошатнулся от моей настойчивости. Сконфужен, когда я целую его в обе щеки.
– Шкатулку пришлю, – говорит он.
– Quando puoi. Когда сможете, – говорю я, не уверенная теперь, что вообще этого хочу.
Я закрываю за ним дверь, подавляя желание лупить по ней кулаками, чтобы избавиться от шока. Наше брачное ложе не отличалось верностью жены, но дружба с Мариотто во многом значила больше. Мой разум взрывается и раскалывается пополам. Одна половина ищет причину, чтобы объяснить и извиниться. Другая воскресила бы эту собаку из мертвых, чтобы лично ударить копьем.
Последние дожди aviva пришли рано, проливая по каменистой долине струящиеся серые ручейки. На улицах люди радуются, не беспокоясь о том, что промокнут до нитки. Когда я поднимаюсь на холм к мастерской, льет дождь, и я молюсь, чтобы это было благословением, чтобы дождь смыл с меня все нечистое из уже совершенного и того, что я собираюсь делать сейчас.
