– Сейчас не время извиняться, – говорю я, обвивая руками его шею и прижимая к себе. – Наше дитя на подходе.
Захария в изнеможении рано ложится спать, а мы с Цадом поднимаемся по лестнице на крышу. Тучи расходятся, и ночное небо мерцает яркими звездами.
Я сижу, скрестив ноги, на тканом ковре, а Цад откидывается на спину, заложив руки за голову.
– Ты когда-нибудь мне расскажешь? – спрашиваю я.
– Откуда я узнал, что ты понесла? – отвечает он. – Я же говорил тебе: приснилось.
– Ты прекрасно понимаешь, о чем я.
Я имею в виду, где он пропадал несколько месяцев.
Он лежит безмолвный, как небо.
– У тебя и так есть о чем думать, – говорит он через некоторое время.
– Разве не лучше мне знать, куда вы идете, чем воображать худшее? – говорю я.
– Насколько плохи самые плохие мысли в голове женщины? – спрашивает он.
– Я представляю, как тебя распотрошили и обезглавили, а подбитый гвоздями сапог римского солдата растирает в пыль потроха.
– Это если поймают, – говорит он с нежной улыбкой, как отец.
– Я не такая, как мать, – говорю я. – Правды не боюсь.
– Ты во всем права, – зевая, говорит Цад.
– Я знаю, что ты соглашаешься, потому что хочешь заставить меня замолчать.
– Ты хорошо меня знаешь, – говорит он почти шепотом.
– У меня есть свои секреты, – говорю я. – Сны, которые говорят мне о многом.
Но мой брат храпит.
Я просыпаюсь перед рассветом, Захарии рядом нет. Я нахожу его снаружи. Сидит на отцовском стуле, глаза закрыты, кончики пальцев прижаты к подбородку.
– Sh’lama, ḥaviv, дорогой муж, – говорю я, целуя его в лоб.
Он качает головой и поднимает руки, притворно сдаваясь. Губами произносит узнаваемые слова. «Sh’lama, ḥavivta».
Цад со спутниками выходит во двор.
– Нам надо идти, сестра, – сообщает он.
– Но я не показала тебе мастерскую.
Я не могу скрыть разочарования. Или беспокойства.
– Ты там хранишь тайны? – спрашивает он, подмигивая мне так, что я краснею перед его друзьями. – Помни, я слышу во сне.
– Куда вы идете? – спрашиваю я, хотя с моей стороны это смело.
Цад откашливается. Его друзья переглядываются.
– У вас здесь не хватит места для всех, – заявляет он, избегая вопроса.
– У меня достаточно места для вас троих, – говорю я.
– Но не четверых, – отвечает Цад.
– Ваша кузина Марьям приедет, – сообщает Биньямин.
– Мы останавливались в Назарете. Они с Иосифом здоровы, – рассказывает Цад – Она собирается приехать.
– Марьям приедет! – радуюсь я.
Захария изо всех сил старается выглядеть счастливым.
В последний раз я видела Марьям в дни, полные печали.
Ханна и ее восьмой ребенок умерли во время родов. Марьям отказалась это обсуждать. Предпочла тихонько стучать в бубен, который всегда был у нее в руке, и ее губы шевелились, произнося неслышные слова. Крошечные серебряные диски, расположенные вокруг круглой рамы, издавали звенящий и сверкающий звук. Ей едва исполнилось шесть лет.
Моя мать отчитывала ее и пыталась задобрить, а затем подтолкнуть к разговору, беспокоясь о позвякивании бубна. И я пожалела, что не заставила мать замолчать, когда увидела, что Марьям пытается разобраться в том, что произошло. Успокаивающие удары в бубен помогали ей привести мысли в порядок.
Марьям изучала меня серо-голубыми глазами.
– Ты будешь нашей матерью? – спросила она меня, и на ее безупречном юном лбу образовалась небольшая морщинка.
– Не говори глупости, детка! – перебила мать. – Твой отец снова женится.
И Марьям забарабанила громче, серебряные диски звенели в ее тоске.
Сейчас, как и тогда, от жалости у меня ноет сердце. Как же я не обняла ее, даже если не могла согласиться.
– Ты уверен, что она приедет? – спрашиваю я, желая воодушевиться новостями Цада.
– Конечно, – успокаивает меня Цад. – Она любит тебя как сестру.
– А когда ты вернешься? – спрашиваю я, волнение сжимает горло.
– Когда меньше всего ждешь, – отвечает Цад, наклоняясь к своей сумке. Он достает стеклянный пузырек, который я сделала ему, держит большим и указательным пальцами, поднимая его к свету и любуясь.
– И как он до сих пор не разбился, поражаюсь, – говорит Биньямин.
– Только вместе со мной, – говорит Цад.
И я вздрагиваю от этой мысли.
– Не говори так.
– Sh’lama, сестрица, – прощается Цад, толкая сосуд в карман, привязанный на поясе.
Он берет меня за руки, улыбается и становится похожим на мать. Мать улыбалась редко, и когда отец видел, как она улыбается, то говорил, что можно зажечь свечу без огня.
«Я жду, что ты придешь, когда будем давать ребенку имя». Так мне хочется сказать. Осмелеть и не бояться никаких духов, которые только и ждут неосторожного или преждевременного слова женщины в ранние сроки беременности.
– Возвращайся скорее, – вместо этого прошу я.
– Sh’lama, старина.
Цад обнимает Захарию. Потом наклоняется, чтобы только мы слышали его слова.
– О голосе не беспокойся. Вот ноги тебе понадобятся: будешь бегать за сынишкой.
Марьям не приезжает.
Меня мучают приступы тошноты, и я почти ничего не ем. Отдыхаю, подперев ноги соломенными подушками, боясь пошевелиться из-за желчи, подступающей к горлу.
