– Тошнота – это хорошо, – как-то раз услышала я, как мама успокаивает Ривку. – Благодать тебя очищает. Ребенок будет благословлен.
– Я знаю, что еще рано, но мне хочется сказать матери, – говорю я Захарии, пока не спится в темный час ночи.
Он тянется ко мне, сжимает руку. У нас возникает новый язык. Один раз сожмет – «да», два – «нет».
Два. Он выдыхает долго и медленно.
К концу сезона sitwa тошнота проходит. Поначалу я облегченно вздыхаю.
А потом меня одолевает тревога. Чувствовать себя хорошо кажется вовсе ненормальным.
Я в панике просыпаюсь от прерывистого сна, хватаясь за живот, думая, что ребенок исчез. Вскоре радость от беременности уступает место постоянному беспокойству.
Затем приходит мой первый сон о высокой горе.
Грудь Эудженио едва вздымается при слабом вдохе. Долгие недели он лежит в неспокойном мире между мирами. Не мертвый, а где-то в чистилище, дышащий, но не живой. Врачи поднимают ему веки, вглядываются в черные зрачки, словно пытаясь разглядеть горы сквозь пыльную бурю. В комнате темно от закрытых штор, и он сам больше похож на набросок углем. Только контуры и тени.
Они пришли за ним в Ночь Ведьмы. Избили и бросили на Виа-ди-Камальдоли. И, как старая ведьма Ла Бефана, оставляющая сладости для хороших детей и уголь для плохих, засунули в рот Эудженио большие куски угля. Словно проклятый, он остался во сне.
Старший прихожанин церкви Сан-Микеле, Фердинандо Браччано, поднялся на кафедру, чтобы возглавить молитвы за племянника падре.
«Будем довольны своей печалью. Ибо там, где есть печаль, уже прошла любовь».
Мы все молились об ответах. Но когда пришли ответы, мы усомнились в молитвах.
Я кладу руку ему на грудь.
– Отправился в путешествие, как твой герой Веспуччи? – шепчу я Эудженио.
Слышен слабый хрип на выдохе.
Я прикладываю губы к его уху.
– Пора возвращаться домой.
В ту ночь мы гуляли по праздничным улицам, обсуждая план отправиться на следующий день в Рим, как он и обещал, на поиски Лючии. Развевающиеся шелка и знамена в честь волхвов, а также окровавленные изображения ведьм, свисающие с навесов. Дети кричали и смеялись, наслаждаясь чарами, но в то же время опасаясь угля, который может оказаться у них в чулках.
– Мы можем быстро пожениться, без роскоши, – сказал Эудженио, когда я рассказала ему о ребенке, и обиделся, когда я засмеялась.
– Не беспокойся. Мы рождены быть друзьями, – заявила я.
Портные при свечах яростно шили в комнатах над магазинами, выставляя лучшие вещи. Сверкали пуговицы и мерцала тафта, дворянки у окон примеряли одежду. Мы пошли по дороге от Пьяцца делла Парте Гельфа к рынку, где меховщики, более прославленные, чем портные, шили при свете ламп наряды, ожидаемые к рассвету. На следующий день зрелищное шествие волхвов соберет на улицы всю Флоренцию. Мужчины в лучших одеждах, с рукавами, усыпанными драгоценностями, ухаживают за женщинами в шелковых платьях. Блестит золотистая парча, хрустят косточки корсета.
Мы смеялись над двумя лицами фестиваля – день, который начинается с ведьм и заканчивается волхвами, – и наблюдали склонность флорентийцев бросаться из одной крайности в другую. Веселиться и выставлять напоказ, осуждать и осыпать похвалами. Поплакаться, а потом пустить пыль в глаза. Грешить и каяться.
– Утром принесу тебе поесть, – заявил Эудженио, провожая меня до двери.
– Не гоняйся за мальчиками, – предупредила я.
– Кто говорит, что это я за ними бегаю? – смеется он.
Я послала ему воздушный поцелуй, когда он пересекал площадь, улыбаясь эху его тихого смеха. Будет ли у нашего ребенка такой же смех?
Просидев все утро рядом с Эудженио, по дороге домой я захожу посмотреть на картину. Все меньше и меньше посетителей приходят отдать дань уважения мужу. И по мере того, как приближается весна, а в доме становится все тише, мои мысли снова обращаются к Лючии. К Риму, где, по словам аббатисы, она, возможно, живет.
Я представляю нашу встречу: хлещет вода, а мы обнимаемся у знаменитого фонтана Трастевере. Ее рука на моем животе, как моя была на ее много лет назад. Встреча женщин, таких как Элишева и Марьям, у Источника виноградника. Но день за днем состояние Эудженио не меняется.
Если я останусь здесь, во Флоренции, то смогу быть с ним до конца. Но скрывать беременность вскоре будет невозможно. И путешествовать тяжелее. А когда появится ребенок, что еще остается делать, как не жить во Флоренции? По пути к Эудженио я останавливаюсь у Сан-Микеле, в мыслях о встрече женщин на картине. Марьям, как я, только забеременела и все же отправилась в опасное путешествие, явно дней шесть пешком, чтобы навестить кузину. Мое путешествие продлится два дня. Я могу привести Лючию обратно во Флоренцию, у нее будет своя комната. Она будет знать, что делать с краской, которую я придумала.
Будет знать, как обращаться с мужчинами, которые почти ежедневно приходят требовать выплату долгов Мариотто.
