Я продала все, что могла, включая маленький золотой крестик, единственное мамино украшение. Но выплата долгов только побудила других потребовать деньги. Даже Рафаэль, как всегда извиняясь, подал в суд, где я подписала требование о возмещении ущерба. Но я могу платить только частями. Денарий за денарием. И с каждым месяцем плачу все меньше. Я пытаюсь подавить обиду, поскольку растущий успех Рафаэля и его назначение самим Папой, похоже, подразумевают, что он не бедствует. Я пыталась содержать таверну, но не могу позволить себе прислугу. Я едва успеваю справляться с делами.
Каждый день я преклоняю колени в церкви, сложив руки в молитве и прижав лоб к костяшкам пальцев. Я стараюсь сосредоточиться на прошении к Господу нашему и Пресвятой Деве Марии, но затем мой разум отвлекается. Как бы я жила, если бы Мариотто помог мне проверить белую краску? Довести до совершенства? Как бы я жила благодаря ее успеху?
Придя домой, я вижу у порога мальчика. Бархатный камзол на нем говорит о том, что в его семье водятся деньги.
– Giorno, синьора Альбертинелли. Я привез это от фра Бартоломео, который посылает его наилучшие пожелания.
– Ты Джулио, новый ученик Баччо? – спрашиваю я, принимая из его рук небольшую шкатулку.
– Я Гоффредо ди Марко, сын Людовико, синьора, – отвечает он. – Я предпочитаю имя Фредо.
Он роется в сумке и подает мне шелковый мешочек.
– La chiave. Ключ.
– Ты приехал из Рима? – спрашиваю я, впуская Фредо, и ищу кошелек, чтобы заплатить за доставку.
– Из Монтеварки. Фра Бартоломео приносит извинения за задержку. Он рисовал для Папы Льва.
Глаза мальчика загораются от таких важных связей.
– Расскажи мне о картине, – говорю я, скучая по суете, по гаму художников, когда-то собиравшихся в нашем доме, и вспоминая, как работал Мариотто.
– Изображение Христа для Храма. Влияние Перуджино очевидно. Бартоломео – мастер гармонии.
Меня забавляет искренность проницательного мнения мальчика.
– Ты хочешь стать художником, Фредо?
– Отец говорит, что я буду купцом.
– Купцы живут хорошо, – говорю я.
– Торговля предсказуема. Искусство – приключение.
Его красноречивая страсть, как и у Микеля, выражена кратко, но заразительно.
– Твой отец – друг монаха? – спрашиваю.
– Он заказал портрет моей сестры. Она на два года моложе меня, – отвечает он. – Отец ее балует.
Я предлагаю мальчику монеты. Стыдно, что могу дать очень мало.
– Это на кисти и краски.
Он держится неуверенно.
– Отец не одобрит.
Мне полегчало. Самой нужны деньги.
– Ты путешествуешь один, Фредо?
– Отец привез ткань из Рима для герцога Урбинского. Я здесь с ним и дядей. Они надеются, что я научусь ремеслу.
– А потом вы возвращаетесь в Монтеварки?
– Послезавтра. А на следующий день обратно в Рим.
– Тогда, Фредо, пожалуйста, передай отцу, что вдова Мариотто Альбертинелли и давний друг фра Бартоломео просит ее навестить. У меня есть кое-что важное, и я хочу попросить вас доставить это в Рим.
Фредо явно нервничает, что надо обратиться к отцу с просьбой.
– И передай ему, что синьора Альбертинелли шлет привет матери герцога Урбинского. Леди Альфонсина была большой поклонницей мужа и щедрой покровительницей.
Кажется, он успокаивается. Расскажет отцу о важных связях.
– После заката я приведу отца, – кланяясь, сообщает Фредо.
Лишний жест, но милый. Шкатулка, доставленная Фредо, легкая. Я несу ее наверх, в кабинет, и кладу на стол Мариотто. А рядом сумочку с ключом. Немного мешкаю, хочется и поскорее открыть, и в то же время помедлить с этим, ведь неизвестно, что там. Я вытряхиваю ключ из мешочка и вожусь с замком. Кручу туда-сюда, пока замок не щелкает.
Шкатулка полна разорванных набросков и нацарапанных записок с обещаниями выплатить долги. Словно их разорвали в порыве ярости, потом, в порыве раскаяния, собрали. Я просматриваю каждый, пытаюсь собрать воедино. Беру новые из коробки, разочарование растет: ни один из фрагментов не подходит.
Я хватаю шкатулку со стола и швыряю ее через всю комнату. Кусочки трепещут и разлетаются, как огромные снежинки. Я падаю на колени среди фрагментов и плачу, а потом стучу кулаками по полу.
– Ты не оставил мне ничего, кроме долгов, лжи и загадок, Мариотто Альбертинелли! – кричу я с такой силой, что если бы духи слышали живых, то и муж услышал бы меня. Бросая вызов Священному Писанию, проповедующему с церковной кафедры не связываться с демонами, не воскрешать мертвых, я призываю его подняться и появиться здесь, в этой мастерской, где я создала белую краску, рецепт которой он продал будто собственный.
Духи не приходят. Нет и изменившегося призрака Мариотто, с уложенными волосами, наконец чистыми, не перекрученными чулками, манишкой без пятен от Создателя. Успокоившись, я собираю кусочки один за другим. Поднимаю перевернутую шкатулку. Толстое бархатное покрытие соскальзывает на пол. А вместе с ним и набросок.
Он небольшой, но четкий. Елизавета и Мария в окружении двух других женщин. Не изображение из церкви. Из монастыря Санта-Мария. А у нижнего края наброска стоит клеймо художника – Лючии.
