Лючия оставила много набросков. Какие-то для меня, несколько для мамы. Часть мы нашли в коробке в старом бабушкином буфете. Может, после маминой смерти отец нашел их, показал Мариотто на какой-нибудь пьяной встрече. Чтобы посмеяться над женщиной, которая считала себя художницей и пыталась скопировать его картину.
– Все, что рисует проклятый Рафаэль, он ворует у меня, – бушевал перед моим мужем Микель. – Какой он художник, он вор.
– Между парой художников с одним и тем же замыслом расстояние минимально. Надо научиться жить с этой удушающей правдой, – заявил Мариотто.
Я укладываю набросок в шкатулку, закрываю, запираю на ключ. Я придержу гнев до исполнения новой цели. Выяснить правду. Потому что я люблю эти образы, и если они задуманы Лючией, то она более, чем прежде, заслуживает восхищения.
Они появляются на закате. Высокий, широкоплечий отец Фредо, его дядя, приземистый и косоглазый. Я прячу усталость за самым радушным приветствием, на которое способна.
– Я Людовико ди Марко, а это шурин, Алессио ди Джорджио.
Я подаю вино и предлагаю свежеиспеченные хлебцы с корицей, изюмом и финиками. Когда они усаживаются, перехожу к делу.
– Синьор Людовико, знаю, что вы приехали ненадолго и очень заняты, так что не задержу.
– Гоффредо говорит, что вы хотите что-то передать Фра Бартоломео, – заявляет Людовико. – Брат Бартоломео нам друг, и я с радостью помогу.
Я мешкаю, настраиваясь разговаривать с этим человеком с уверенностью, к которой он привык во время сделок.
– Я потеряла родителей и мужа, а теперь мой дорогой друг лежит в забытьи, из которого никто не может его пробудить, – прозаично сообщаю я.
Мужчины невозмутимы, но Людовико наклоняется в кресле, покручивая кольцо с огромным изумрудом на пальце.
– Продолжайте.
– Я ожидаю ребенка, и мне не хватает семьи. В Риме живет моя кузина по матери. В детстве она была мне больше чем тетя.
Людовико бросает взгляд на юбки, прикрывающие живот.
– Муж умер, когда я была на первом месяце, – сообщаю я, отметая очевидное подозрение.
Он краснеет.
– Если вы мне поможете, я вознагражу вас за услугу, – говорю я, быстро пробегая эту часть и пытаясь сохранить спокойствие.
– Я понимаю ваше положение, – говорит купец, откидываясь в кресле и скрещивая ноги. – Вы хотите, чтобы я отвез письмо?
– Я хочу, чтобы вы отвезли меня, – отвечаю я и смотрю, не откажется ли он.
Они переглядываются, Алессио морщится и ерзает в кресле.
– У нас только пара лошадей. И вы должны уметь ездить верхом.
– Я умею. Если вы с синьором ди Джорджио поедете вместе.
– А сын? Пешком пойдет?
– Почему бы не оставить Фредо здесь, во Флоренции? – предлагаю я. – Я бы позаботилась, чтобы его обучали живописи лучшие друзья моего мужа или ученики.
Не могу понять выражения лица Фредо: страх это или недоверие.
– Предложение неуместное, – говорит Людовико. – Интерес сына к искусству – просто фантазия.
– Я слишком долго жила среди художников, чтобы не понять, что вижу в вашем сыне, синьор Людовико. Уж не купец ли должен знать, что его сын унаследует стремление самому проложить себе дорогу. Обучившись у мастера, он может, по крайней мере, утверждать, что прошел хорошую школу. Вы бы предпочли, чтобы он занимался искусством под вашим наблюдением? Или однажды проснуться и обнаружить, что он сбежал с гуманистами по зову сердца?
– Что знает мальчишеское сердце? – говорит Людовико, и Алессио хихикает.
– Вы когда-то были мальчишкой, может быть, сами расскажете? – отвечаю я, стоя на своем. – Здесь, во Флоренции, из фантазии может получиться выдающаяся карьера.
– Кого из художников вы можете предложить? – спрашивает он.
– Понтормо, Франчабиджо, – отвечаю я. – Может быть, Инноченцо да Имола или Буджардини.
Он впечатлен.
– И Микеланджело нас часто навещает, – закидываю я лучшую приманку. – Всегда со своим мнением. Не для смиренных духом, а для желающих учиться. Он не удержится от критики. Он один из лучших художников Флоренции, но у него не хватает такта.
Торговец притопывает ногой, думает.
– А как вы перенесете поездку в вашем состоянии? – спрашивает Алессио.
– Я беременна, а не калека, – усмехаюсь я. – Я поеду обратно через неделю, максимум две. Фредо сможет вернуться в Рим на той же лошади с отчетом от учителей. Если они скажут, что таланта нет, вы закроете эту тему.
– Мы заберем вас через пару дней, – говорит Людовико, вставая со стула.
– А места для сундуков, набитых духами и платьями, не будет, – ворчит Алессио.
– Если вы не хотите их брать, синьор ди Джорджио, – отвечаю я, – я их оставлю.
Наверху я бросаю в сумку скудный багаж. Посмотрю на выражение лица Алессио, который его увидит. Кладу шкатулку в сумку.
У постели Эудженио я целую его лоб и щеки.
– Твой Веспуччи мной бы гордился, – говорю я. – Меня ждет приключение.
