Высокая гора грохочет и трясется. Земля Иудеи колеблется, рябит, как огромное море. Раздается раскат грома. Взрыв – и в небо летят камни, вздымающиеся облака пыли скрывают ландшафт. Я кашляю, задыхаюсь. Пыль заполняет глаза, рот. Я прижимаю ребенка к груди. Он громко, испуганно рыдает. Я в ужасе. Надо спешить, но единственная тропинка ведет к горе. Тропа под ногами дрожит, и позади меня земля рушится, огромные каменные плиты откалываются и падают во тьму. Я бегу с ребенком, отплевывая пыль. Пытаюсь позвать на помощь, и пыль забивает легкие. Чувствую знакомое прикосновение к лицу. Ослепляющий свет.
Просыпаюсь в поту, хватая воздух, рот пересох и будто с песком.
Сажусь и глотаю воду прямо из кувшина, всегда стоящего рядом с тюфяком. Вода стекает по лицу, но не охлаждает, губы горят, будто обожжены солнцем. Я прижимаю руку к животу, туда, где пульсирует пупок. По сравнению с другими женщинами на шестом месяце первой беременности, живот кажется огромным. Трудно поверить, что он еще продолжит расти. Из груди уже вытекают крошечные капли жирного молока.
– С тобой такого не было, – сказала мать, когда во время беременности Цадом пришло раннее молоко и неутолимая жажда. – Наверняка будет мальчик.
И на ее лице отразилась радость, которой мне было стыдно препятствовать.
Я одна на тюфяке. Ночи необычайно жаркие, и Захария спит на крыше. И все же я зову его, тянусь под промокшими и перекрученными простынями. Я встаю с постели и набрасываю шаль.
Во дворе меня успокаивают ночные шорохи. Стрекот кузнечиков, шелест птиц, гнездящихся на терпентинном дереве. Я ищу на небе звезды, которые говорят, сколько времени осталось до рассвета. Большая звезда на севере мерцает как костер. Я облизываю пересохшие губы, меня мучает жажда. Как хочется глотнуть воды из источника.
Дорога к источнику идет вниз с холма, возвращаться придется по крутому склону. Мой живот больше, чем у многих, кто носит первенца. Захария будет возражать. Он храпит на крыше, и, хотя я могу тихонько ускользнуть, я возвращаюсь в постель, но не сплю. Снова встаю и одеваюсь. Надо идти. Неважно, что ночь. Неважно, что пойду одна. Дорогу хорошо освещает месяц. И в этот час у источника ни души. По крайней мере, нет женщин.
Женщины, собирающиеся у источника, меня терпят, но не приветствуют.
Сначала остерегались, что я не рожаю, теперь с подозрением смотрят, что я беременна в возрасте, когда многие нянчат внуков. Матери и бабушки торопят девочек пить, прежде чем я коснусь воды.
Самые злые языки у молодых женщин. Иначе они бы со мной дружили.
Ее муж онемел, потому что не мог поверить, что гнилая ветвь может принести плоды. Тогда пусть мы все онемеем. Кто из нас может в это поверить?
Я не могу их осуждать, мы все отчаянно нуждаемся в одобрении наших старших.
Путь вниз к источнику нежно-серый в лунном свете. Сейчас идти легко, а ведь так часто ноги немеют. Другие женщины жалуются на изменения в теле пока дети растут в животе, я же наслаждаюсь каждым изменением как подтверждением того, что меня ждет материнство.
Приближаясь, я слышу знакомый звук источника, ровный поток родниковой воды становится все громче. Ребенок во мне толкается.
– Ты тоже слышишь? – спрашиваю я, касаясь живота.
Я останавливаюсь и успокаиваюсь. Может, ангел наставляет ребенка. Священный момент, когда можно передать любую мудрость и самопознание, учения, которые ребенок забудет при рождении и обретет позже. Ангел коснется губ новорожденного и скажет: «Тс-с». След навязанного молчания останется ложбинкой на верхней губе ребенка.
Ребенок перестает толкаться, я иду дальше и вижу фигуру, склонившуюся над водой. Я отхожу в тень. Может, юный пастух спустился с подножия горы. Я высовываюсь, и фигура подносит руки к воде. Тихий женский голос что-то напевает. Потом, словно почувствовав мое присутствие, она поворачивается. Вода льется с рук.
– Sh’lama? – зовет она.
Косой свет полумесяца освещает ее лицо.
Я выхожу из тени и зову ее. И прежде чем успеваю поздороваться, Марьям бросается ко мне и обнимает. В груди взрывается волна тепла. Ребенок сильно брыкается снова и снова, будто его сердце тоже кувыркается от восторга.
Она целует меня в обе щеки. Касается прохладными ладонями лица. Воды источника омывают мне щеки. Я прижимаю губы к ее щекам, касаюсь ее лица. Потом ее руки у меня на животе, жар, от которого ребенок толкается.
– Ах ты какой сильный! – восхищается Марьям.
Я снова целую ее в щеки, молча, из-за слез.
За нами пульсирующим радостным фоном клокочет источник.
– А где Иосиф? – спрашиваю я, обретая голос.
– Отстал немного, животные устали.
Маленькая девочка, которую я знала, теперь взрослая женщина, ее настороженные глаза наполнены сомнением, и мне хочется всем сердцем ее защитить.
– К тебе тоже приходил ангел? – спрашивает она. – Ты знала, что я приеду? Самой посмотреть твои новости о ребенке.
И тут я вспоминаю о желании именно сейчас выйти из дома без сопровождения, чтобы утолить жажду из источника, смыть сонную пыль изо рта. Ослепительный свет, что меня разбудил.
