Потом я чувствую его в ней. Знаю сразу, и ей не надо мне сообщать, что она тоже понесла.
– Ты приехала сюда с ребенком? – спрашиваю я.
Она маленькая и легкая в моих руках, словно стремительный порыв может поднять ее ввысь.
– Я чувствую, что еще слишком рано. Я не готова, – вздыхает Марьям.
– Слишком рано? Слишком поздно? Да кто мы такие, чтобы знать, когда появятся дети?
Я снова беру ее прохладную руку, сжимаю еще крепче. Желаю передать ей силу. Свою уверенность. Всем сердцем, передавая через руки. Вокруг нас веет ветерок, колышет на головах накидки, и я думаю о женщинах, что придут сюда позже, чьи пересуды разлетятся прочь от нашей веры в себя, друг в друга.
– Будем же счастливы и благодарны, как наша прародительница Лия, – говорю я. – И пусть грядущие поколения помнят, что матери в любом возрасте священны и благословенны.
Она держит руку у меня на животе, и ребенок снова толкается, и я вижу ее восторг и понимание. Мое дитя придет раньше, и у ее ребенка уже будет друг в этом мире.
Мы обращаемся к источнику, складываем ладони чашечкой и поим друг друга. Молимся о наших детях, об их детях и будущих детях. Сидим рука об руку, пока бледный рассвет не глотает звезды.
Когда мы карабкаемся по тропе домой, я напрягаюсь от усилий. Она подставляет локоток, и я беру ее под руку. Я рассказываю ей о Захарии, о том, что он потерял голос. О работе со стеклом. Об одиночестве. Она рассказывает о том, что ее младший брат Иохим исчез с другими людьми, которые прятали под одеждой ножи, и что Иосиф прогнал других, пришедших разыскивать их несколько месяцев спустя.
– Иосифу придется вернуться в Назарет через три дня, – вещает Марьям. – Он говорит, что ученик каменщика стремится работать, но неуклюж.
– Каменные строения твоего мужа так же ценятся, как и деревянные, – говорю я. – Как же не суетиться.
Марьям снова смотрит на меня ясными глазами, и я уверена, что слышу ее речь, но она даже рта не открыла.
«Я останусь, пока он не родится».
Она произнесла это? Не пойму.
– Вот моя мастерская, – говорю я, указывая на маленькую хижину над нашим домом.
– Твоя мама говорит, что твое стекло – как ночное небо на ладони.
– Мне она такого не говорит. – Мой ответ звучит жестче, чем хотелось.
– В детстве я ее боялась, – признается Марьям.
– По-моему, ей хотелось, чтобы я ее боялась больше, – смеюсь я, вспоминая, как я топала, настаивая, что буду играть в грязи под дождем, и мне сказали, что если я предпочитаю играть, как мальчишка, то надо простоять в грязи, пока не кончится дождь. Дождь шел почти все утро, но я стояла не шевелясь. Потом, грязная и дрожащая, легла на циновку, упрямясь и не желая мыться и сушиться.
– Наверное, вы обе выбрали друг друга не зря, – улыбается Марьям.
Ее слова застают меня врасплох.
– Захария сказал бы, что выбирает всецело Владыка мира, – неуверенно отвечаю я.
– Но раз уж мы часть того целого и часть Владыки мира, остается предположить, что мы тоже участвуем, – рассуждает Марьям непринужденно, но уверенная в своей правоте. – Ну это я так думаю.
– А ты делишься своими мыслями с Иосифом? – спрашиваю я, любопытствуя, как он отвечает на ее мысли.
Такого терпеливого мужа, как у меня, еще поискать.
Большинство мужчин представляет роль женщины в рождении и воспитании детей. Предпочтительнее сыновей. Мужчин, которые продолжат владеть землей и ее обрабатывать, как не могут женщины. Или так считается. Женщина половину утра мелет зерно в муку. Затем ее день заполнен прядением шерсти, кормлением детей и домашнего скота, уборкой. А еще нужно навестить родителей, мужа, соседа, который болен, и принести лекарство или мазь раненому мальчику.
Обязанность женщины – вести домашнее хозяйство, сохранять семейные корни, поддерживать традиции.
– Женщины – не руль корабля, а ветер, гонящий паруса, – говорила бабушка. – Часто незаметные, но сильные, как ветер. Большинство мужчин признается, что, когда дело доходит до домашнего хозяйства, они плывут по течению.
Только много лет спустя я поняла, что она имела в виду.
С вершин холмов доносятся утренние птичьи песни. Марьям закрывает глаза, прислушиваясь.
– Лето будет засушливым, но в день рождения твоего сына пойдет дождь.
У меня частит сердце. У меня родится сын. У меня будет сын?
Она берет меня за руки, и моя кожа покрывается влагой. Она не отрывает от меня взгляда, затем смотрит через мое плечо, возможно ожидая, что мой муж прервет нас до того, как она закончит.
– Тебе это приснилось? – спрашивает она с тревожной серьезностью в голосе.
В вопросе чувствуется настойчивость, от которой у меня сжимается грудь и стучит в висках. Нарастает паника, хочется сказать, что не знаю, о чем она. Желание отключить все чувства, которые бьют тревогу.
Муж машет рукой с крыши, и я маню его вниз, хотя втайне желаю ему в этот момент быть где угодно, только не здесь. Вскоре он окажется в центре внимания. Понять его непросто, надо научиться читать по губам, и мы с кузиной не сможем посекретничать несколько дней.
– Тебе приснилось? – спрашивает она решительно, Захария уже с нами.
Мне не нужно отвечать – она это чувствует.
– Поговорим потом. О горé.
