В Александровске в церковь с Хантом зашли, это Ромка, он из Ханты-Мансийска. Вот артист, анекдоты из него рекой, и рассказывать умеет. Один и тот же три раза на дню повторит, всякий раз вывернет иначе, снова хохочешь, будто в первый раз… В Александровске мимо церкви идём, мне так захотелось, чувствую – надо. Ромка согласился без всяких. В церкви человек двадцать росгвардейцев, батюшка и нас окропил святой водой. Я записки написал за здравие жены, родителей, родных, за упокой бабушки, дедушки. Вышли из храма, Ромка спрашивает:
– Знаешь, бывает в жизни полная задница, я в церковь иду, молюсь, как умею, и помогает. Наверное, неправильно только с плохим в церковь идти. Ты как считаешь?
– Хотя бы так… – говорю. – Я и сам не лучше тебя.
– Вернёмся с войны, – Ромка размечтался, – пойду в церковь, накуплю самых дорогих свечей, поставлю на всех подсвечниках в благодарность Богу.
А у меня из головы не выходило услышанное в церкви. Начал Ромку пытать:
– Священник сказал: нет больше любви, чем жизнь отдать за друзей, как ты понимаешь?
– Чё тут гадать-понимать! Яснее ясного! Взять меня – не только о целостности своего бренного тела должен дрожать, кроме этого заботиться, чтобы тебя не продырявили.
– Жизнь отдать сказано. Отдать! Значит, сам погибай, товарища выручай.
Он мне:
– Егорян, ты мне мозги не парь. За твою спину прятаться не буду. И ты за мою, надеюсь.
– Это понятно…
С собой я всегда носил иконки Богородицы и Георгия Победоносца. Богородицу у сердца во внешнем кармане куртки, Георгия Победоносца, моего святого, в военнике – военном билете.
«Джавелины» были с напалмовыми зарядами. Машины загорелись. Из первой машины ребята выскакивали, катались, сбивая пламя. Парню из первой оторвало ногу. Его стали вытаскивать, он оторванную ногу за собой тащит. Сам маленький, метр шестьдесят с копеечкой, щупленький, что и помогло, быстро за шкирку вырвали через люк, боялись, БК рванёт. Тяжёлое ранение получил, но выжил, потом с парнями созванивался, до госпиталя успели довезти.
С обгоревшими ребятами в одном госпитале лежал, страшно переживали, ожоги обезобразят лица. Недавно разговаривал с одним по телефону – всё сошло, всё ровненько, ни одной морщины.
Их пеной залили – лица в пене, руки в пене. Жуть, со стороны смотреть, не узнать, кто есть кто. Разговаривать тяжело, написать не может. Через день пена подействовала, опухоли от ожога осадила. Начали парни разговаривать, повеселели, жизнь стала налаживаться. Один запененный до того был в стрессе, два дня у него кусок в горло не лез, не мог есть, ни с кем не разговаривал. Боялся безобразным вернуться домой. Военный доктор, майор, успокаивал:
– Мужики, не переживайте, я сам горел, запененный, как вы, ходил. В оконцовке, сами видите, нормальное лицо!
Под сорок майору, и ни одной морщинки, брови на месте.
– Обожжённая кожа слезет, – уверял, – обновится, и ещё краше будете.
На руках у него остались рубцы, лицо ни за что не подумаешь – горел…
Три машины подбили, одна эвакуировала раненых и двухсотых. На четырёх мы в Коровий Яр продолжили путь. Комбат приказал съехать с дороги, раскидать дымы, двигаться ближе к лесополосе, что вдоль дороги. На Украине кругом лесополосы. Комбат сидел рядом с нашим водителем. Ирония судьбы, мы должны были с другой стороны заходить в деревню. Да заплутали в полевых дорогах, с точными картами были проблемы, со связью и того хуже, в результате заехали на штурм с обратной стороны. Нас уверяли, отправляя в Коровий Яр, всю ночь перед зачисткой будет работать артиллерия, в селе и делать-то нам нечего будет после этого, только и всего – зайти, посмотреть. Артиллерия работала до часу ночи, а нас по факту ждала засада. Заплутав, мы усложнили укропам задачу. Им пришлось перегруппировываться. Нашу штурмовую группу поддерживали мотострелки, у них было два БТР и Т-72. Расклад был, мы начинаем штурм, мотострелки следом. Была щекотливая ситуация, едем колонной, танк из лесополосы выкатывает, Т-72 без опознавательных знаков. Поди знай, чья машина. Я гранатомёт начал готовить. Комбат закричал: машите ему. Танкист высунулся из люка, поприветствовал рукой. Отлегло от сердца – наши.
