— Они долго здесь не пробудут, как только закончится молотьба урожая и всё распродадут, тут же разбегутся. Нужно заранее собрать с них налоги.
Однажды я увидел, как меварские ростовщики обмеряли зерно в одном амбаре. Мне показалось, что они обвешивали простодушных крестьян. Я сказал своим сборщикам налогов, чтобы они проверили их весы. Ко мне начали приводить группками ростовщиков, все они жульничали и подкручивали весы. Я велел прогнать их всех — никто не сможет нажиться на арендаторах моего поместья, с таким трудом вырастивших свой урожай.
Вскоре я понял, что не только ростовщики, но и многие другие тайком пытались облегчить чужие карманы. Бумажные деньги тут были не особо в ходу — покупая что-то у торговцев, земледельцы обычно расплачивались зернами горчицы, и часто они, особенно женщины, давали намного больше зерен, чем стоили их покупки. Они были простодушны и доверчивы, и выудить у них семян в четыре раза больше настоящей стоимости товара не составляло никакого труда.
Мужчины тоже были не особенно разборчивы в вопросах денег. Они покупали импортные сигареты, обувь и одежду. Как только в их домах появлялись деньги от продажи урожая, они с женами сразу становились беспечными: женщины скупали разноцветную одежду, стеклянную и эмалированную посуду, целыми свертками уносили из лавок со сладостями ладду и качори и спускали на ветер много денег, отдавая их танцорам и певцам. К этому добавлялись пожертвования во время пуджи Раме и Хануману, а также посыльные заминдаров и ростовщиков, напоминающие об оплате налогов и долгов. Бодрствуя холодными зимними ночами напролет, крестьяне с таким трудом охраняли свой урожай от порчи дикими буйволами и кабанами, боролись со змеями и тиграми-людоедами, а теперь без тени сомнения беззаботно растрачивали в течение этих двух недель свой годовой заработок.
Единственное, что радовало, — никто из них не пил вино или ара́к[83]. Гангота и безземельные брахманы такого пристрастия не имели — конечно, многие пили бханг[84], но его не нужно было покупать: в лесах Лобтулии и Пхулкии имелись целые заросли конопли, и не составляло труда нарвать там листья и приготовить напиток, всё равно никто следить не станет.
Однажды Мунешшор Сингх пришел и доложил, что какой-то человек убегает что есть мочи, чтобы не платить налог, и, если я отдам распоряжение, они его поймают и приведут ко мне.
— Что значит «убегает что есть мочи»? На своих двоих?
— Несется, как лошадь, господин, сейчас уже, наверное, пересек большое озеро и достиг кромки леса.
Я велел поймать наглеца и привести ко мне.
Не прошло и часа, как несколько сипаев притащили беглеца в мою контору.
Увидев мужчину, я лишился дара речи. Ему было никак не меньше шестидесяти лет, весь седой, лицо избороздили морщины. Глядя на него, я подумал, что он, должно быть, долгое время недоедал и, только попав на ярмарку Пхулкии-Бойхар, смог как следует наесться.
Мне сказали, что он наряжался воришкой масла и за несколько дней заработал много денег на своих представлениях; жил в хижине под баньяном Грэнт сахиба. Сипаи уже несколько раз напоминали ему, что нужно уплатить налог, потому что сбор урожая вот-вот закончится. Условились, что сегодня он всё уплатит, как вдруг после обеда они узнали, что мужчина собрал свои пожитки и собирается дать деру. Когда Мунешшор Сингх пришел разобраться, в чем дело, он увидел, что беглец уже направляется из Пхулкии в сторону Пурнии. Услышав крики Мунешшора, он побежал со всех ног. А что произошло дальше, я знаю.
Но я как-то засомневался в истинности слов сипаев. Во-первых, если под «воришкой масла» понимался маленький Кришна, то разве был возраст этого мужчины подходящим для этого? Во-вторых, как поверить, что он мог бежать со всех ног?
Но все присутствующие клялись, что и то и другое было в самом деле.
Я спросил его строго:
— Почему ты так подло поступил? Разве не знал, что нужно заплатить налог заминдару? Как тебя зовут?
Мужчина дрожал от страха, как пальмовый лист на ветру. Мои сипаи обычно добивались того, что хотели, — им было велено его привести, они его связали и привели. Видя его состояние, я быстро догадался, что они не особенно церемонились с мужчиной.
Он ответил мне дрожащим голосом, что его зовут Дошоро́тх.
— Из какой ты касты? Где живешь?
— Мы из безземельных брахманов, господин. Живем в округе Мунгер, Шахебпу́́р Кама́л.
— Почему ты пытался убежать?
— Да как я могу, господин? С чего мне сбегать?
— Ну хорошо, тогда давай налог.
— Я ничего не заработал, где же мне взять денег на него? Я заработал на танцах немного зерен горчицы, продал их и несколько дней питался на вырученные деньги. Всё милостью Ханумана.
— Это всё ложь. Не слушайте, господин, — сказали сипаи. — Он заработал много денег. Всё при нем. Если прикажете, мы его обыщем.
— Господин, я сам вам скажу, сколько у меня есть, — взмолился он.
Он вытащил из-за пазухи маленький тканевый мешочек и, вытряхивая его содержимое, сказал: