— Будет тебе, господин живет в Калькутте и видел вещи попричудливее твоих. Она всё это страшно любит, господин, и это из-за нее мы тут задержались. Говорит, мол, подождите, давайте посмотрим танцы и представления и потом поедем. Ну что за ребячество в ее-то годы!
За всё это время я не поинтересовался, кем Мончи приходится старику, хотя и думал, что, скорее всего, она — его дочь. Сегодня я окончательно в этом убедился.
— Твоя дочь разве не замужем? — спросил я.
— Моя дочь? Вы о чем, господин? — удивился Нокчхеди.
— Ну как же, разве Мончи не твоя дочь?
Услышав мой вопрос, Мончи захихикала, а жена Нокчхеди, прикрыв рот краешком сари, скрылась в хижине.
Он ответил, оскорбившись:
— Какая она мне дочь, господин! Она — моя вторая жена!
Я только и мог выдавить из себя удивленное «А-а…»
Некоторое время мы сидели молча, я чувствовал себя неловко и совсем не знал, что сказать.
— Я разожгу огонь, жутко холодно, — наконец сказала Мончи.
Холод действительно стоял страшный. Казалось, словно вместе с заходом солнца на землю опускался холод с Гималаев. Горизонт отливал закатным багровым сиянием, а прямо над ним нависло темно-синее небо.
Когда Мончи подожгла засохший куст сахарного тростника неподалеку от хижины, к небу, потрескивая, устремились языки пламени высотой в десять-двенадцать футов. Мы расселись у куста.
— Она до сих пор как ребенок, господин. Страшно любит покупать всякую ерунду. Ну вот, например, в этот раз мы заработали около трехсот килограммов горчичных зерен, и треть из них она потратила на покупку своих безделушек. Я спрашивал ее: «И на это ты хочешь потратить заработанный тяжелым трудом урожай?» Но эта девчонка не слышит меня. Плачет, льет слезы. Делать нечего, пришлось разрешить.
Молодая жена, сам пожилой, разве мог не разрешить? — отметил я про себя.
Мончи возразила:
— Я же пообещала тебе, что во время ярмарки после жатвы пшеницы ничего больше не куплю. Столько хороших вещей почти даром взяла!
— Даром? Да эти ушлые меварцы-лавочники и торговцы сладостями развели тебя, глупую, по полной. Дешево, говоришь? Пять килограммов горчичных зерен отдала за какой-то гребень, господин! А в прошлом году на ярмарке в Тира́ши-Ротонго́ндж по окончании сезона жатвы пшеницы… — вспыхнул Нокчхеди.
— Подождите, господин, я сейчас всё принесу, а вы рассудите, дешево купила или нет, — сказала Мончи.
Даже не закончив фразу, она проворно скользнула в хижину и тут же вернулась с небольшой корзинкой из сухих стеблей сахарного тростника в руках. Открыв крышку, она начала вытаскивать из нее по одной свои покупки и раскладывать передо мной.
— Вот, поглядите, какой большой гребень, разве такой купишь дешевле пяти килограммов? Посмотрите, какой красивый цвет! Ну разве не богатая вещь? Или вот, поглядите на это мыло, как пахнет, его тоже взяла за пять килограммов. Скажите же, что почти даром, господин!
У меня язык не поворачивался назвать все эти вещи дешевыми. На калькуттских базарах такое низкосортное мыло стоило бы не больше анны, даже перед началом нового сезона пять килограммов горчичных зерен можно было бы продать не меньше, чем за семь с половиной анн. Эта простая деревенская девушка совсем не знала цену вещам, провести такую — проще простого.
Мончи показала мне еще много покупок. И каждую с неизменным восторгом. Шпилька для волос, кольцо с фальшивым драгоценным камнем, фарфоровая кукла, небольшое эмалированное блюдо, несколько широких красных лент. Я заметил, что список любимых вещиц примерно одинаков у женщин из самых разных стран и социальных слоев. Простая деревенская девушка Мончи и ее образованная сестра из города мало чем отличались друг от друга. Собирать вещи и наслаждаться их обладанием было природной чертой обеих. Что толку от гнева старика Нокчхеди?
Но разве ж я знал, что самую драгоценную из своих покупок она припасла на завершение! Наконец она положила передо мной тонкое сине-желтое ожерелье из Хингладжа[85].
Какая поистине счастливая и гордая улыбка расцвела на ее лице! Она не умела скрывать то, что у нее было на сердце, как это делали ее городские сестры. За неуемной радостью владения всеми этими безделушками являла себя чистая и неподдельная в своей простоте душа женщины. В нашем светском изысканном обществе нечасто представляется возможность наблюдать светлый женский нрав.
— Ну, как вам оно?
— Восхитительное!
— Как думаете, сколько оно стоит, господин? Вы в Калькутте такое носите?
Никто в Калькутте такого рода украшения не носил, но мне показалось, что цена этому ожерелью самое большее шесть анн. Я спросил:
— И сколько же, говори скорее!
— За семнадцать килограммов горчичных зерен. Не прогадала ведь?
Что толку было говорить ей, что ее обвели вокруг пальца? Подобное в этих краях не редкость. Скажи я правду, Нокчхеди непременно обрушился бы на нее с руганью и упреками, так к чему было разрушать эту неподдельную радость?