Возьмем для начала их отношение к еде. В землях нашего поместья урожай собирают трижды в год: в месяц бхадро — кукурузу, в поуш — бобовые и в бойшакх — пшеницу. Кукурузы рождается не очень много, потому что почвы на большей части участков непригодны для ее выращивания. Урожаи бобовых и пшеницы — богатые, но последней — в два раза меньше. Поэтому основной продукт питания здесь — бобовая мука.
Рис не растет совсем, ни в нашем поместье, ни на государственных землях. Нет подходящих низин для него. А потому люди здесь редко его едят — он считается непозволительной роскошью. Конечно, находится пара гурманов, которые продают пшеницу и бобовые и на вырученные деньги покупают рис, но таких можно по пальцам пересчитать.
Или вот, например, их жилища. Все поселения, что раскинулись на десяти тысячах земель нашего поместья, состояли из хижин, полностью построенных из сахарного тростника; стены некоторых из них были обмазаны глиной. Бамбук в этих краях совсем не рос, поэтому рейки, столбы и опоры в домах делались из стволов и ветвей деревьев, главным образом хурмы и чароли.
О религии и говорить не стоит. Все были индуистами, но почему из тридцати трех миллионов богов они выбрали в качестве своего покровителя именно Ханумана, мне неведомо. В каждом поселении непременно развевался на ветру флаг Ханумана — ему поклонялись, совершая пуджу и обмазывая киноварью. У Рамы и Ситы тоже было некоторое количество почитателей, но любовь в народе к их слуге Хануману несколько заслоняла их величие. Поклонялся ли кто-то Вишну, Шиве, Дурге или Кали, я сомневался, по крайней мере, в нашем поместье их последователей не было.
Совсем забыл, одного почитателя Шивы я всё-таки встретил. Его звали Дрон Маха́то, из касты гангота. Лет десять-двенадцать назад кто-то принес и поставил во дворе конторы прямо под флагом Ханумана небольшой камень. Сипаи изредка обмазывали его киноварью, нет-нет кто-то поливал водой, но большую часть времени на него никто не обращал внимания.
Недалеко от конторы пару месяцев назад образовалось новое поселение. Дрон Махато обосновался там. Ему было не меньше семидесяти лет — таким именем, как у него, детей уже не называют; будь он мальчиком или юношей, его звали бы сегодня До́мон, Лодха́и или Мохара́дж. Прежде же родители стеснялись давать детям такие изысканные, замысловатые имена.
Как бы то ни было, старик Дрон однажды заметил под флагом Ханумана камень, и с тех пор каждое утро, совершив омовение в реке Колболия, приносит оттуда горшочек воды, проливает его сверху на камень, семь раз обходит вокруг по часовой стрелке, восемь раз почтительно склоняется в земном поклоне и только после этого возвращается домой.
Как-то раз я сказал ему:
— Колболия ведь в двух милях отсюда, ты каждый день туда ходишь. Может, лучше будешь приносить воду из небольшого пруда рядом?
— Махадев-джи[103] радуется бегущей воде. Моя жизнь наполняется смыслом от того, что я могу омывать его водой каждый день.
Верующие тоже творят Бога. По всей округе разнеслись слухи, что Дрон Махато совершает пуджу Шиве, и вскоре несколько его почитателей — и мужчины, и женщины — начали приходить во двор конторы поклониться камню. В местных лесах растет какой-то благоухающий вид травы — стоит взять в руки листок или стебель, и от него исходит восхитительный аромат. Чем больше она высыхает, тем насыщеннее становится благоухание. Кто-то принес и посадил эту траву вокруг камня. Однажды Мотукнатх спросил меня:
— Господин, какой-то гангота приходит и совершает омовение Шиве из нашей конторы, это разве хорошо?
— Учитель, насколько я вижу, именно благодаря этому гангота люди и узнали о нем. Ты ведь тут давно, но я еще не замечал, чтобы ты хоть раз подошел к нему с кувшином воды.
Разозлившись, Мотукнатх забыл, с чего начал разговор, и выпалил:
— Никакой это не Шива. Если не освятить его как положено в храме, то от этого поклонения никакого толку нет. Это просто камень.
— Почему ты тогда беспокоишься? Какое тебе дело до того, что кто-то поливает водой простой камень?
С этого момента Дрон Махато стал главным жрецом, совершающим пуджи Шиве в нашей конторе.
В месяц картик в этих краях с большим размахом отмечают чхатх-пуджу. Девушки из разных поселений наряжаются в желтые сари и, распевая песни, группками идут к реке Колболии, чтобы совершить омовение. Весь день повсюду царит праздничное торжество. Всякий, кто идет вечером мимо того или иного поселения, может ощутить аромат готовящихся пирожков-пи́тха. До глубокой ночи на улицах слышны девичьи песни, а также смех и разговоры юношей и девушек. Где некогда глубокими ночами пробегали стада антилоп-нильгау и доносился вой шакалов или кашель тигра (сведущие люди знают, что тигры могут издавать звуки, напоминающие кашель человека), там теперь — обширное поселение, с шумом и песнями гуляющее на празднике.
В вечер чхатх-пуджи я отправился в Джоллутолу — накануне мы со служащими конторы получили приглашение присоединиться к празднованию; и не только оттуда — еще около пятнадцати разных поселений пригласили нас нанести визит.