Но был настороже, стремясь выхватить из потока словопрений то, что могло интересовать Ярина.
Поначалу ораторы, в основном мужики возрастные, матерые, бурно выплеснули обиды на обкомы партии, мешавшие избранию делегатов, утаивая письма оргкомитета о предстоящем съезде. Обиды сразу переросли в критику ЦК КПСС. С трибуны почти каждый крыл саботажников из партаппарата: поза умолчания, а исподтишка чинят помехи. Один из выступавших криком кричал об окриках из ЦК: там на совещании так «обсуждали» вопрос об инициативщиках, что на Пленуме обкома заворг, вернувшийся из Москвы, потребовал запрета на участие калужан в съезде. А уж печать-то партийная, она и вовсе в рот воды набрала — гробовое молчание! Это словцо, брошенное из президиума, понравилось, и о позе умолчания обкомов партии говорил чуть ли не каждый второй. О неформалах каждый день грохочут, а мы, выходит, под цензурой? Информационная блокада? Почему ЦК нас тормозит? Наверху решение о Российской компартии не принимают, а инициативу низов торпедируют? Кто там сидит, в ЦК?
— Партию через колено ломают! — потрясая кулаком, горячился кто-то из ораторов.
— Не партию, а страну! — яростно отвечал ему другой.
С Горбачевым не церемонились. Кто-то мимоходом вбросил:
— Долбит как дятел: углубить, углубить. Амортизаторы в голове, как у дятла.
Обсуждение главного и единственного вопроса замкнулось на осуждении ЦК КПСС. Полемика была резкой, однако порой тонкой, с намеками.
— Дом политпросвета, где мы заседаем, наискосок от Смольного. Это символично! — говорил с трибуны худощавый, чернявый, как обгорелая спичка, мужчина. — Партаппарат точно от нас теперь наискосок, не с нами.
И тут же из нижних рядов амфитеатра гаркнули:
— Не он от нас, а мы от него наискосок!
— Ну, это уж чересчур, мы-то с партией близнецы-братья, — попытался остудить страсти чернявый.
Но тут же наотмашь, словно пощечину, «получил в табло». Громкий голос ответил криком:
— Не чересчур, а в самый раз! Заварим кашу, масла не жалеть!
Зал взорвался смехом, овацией.
Заправляли съездом двое — секретарь парткома завода «Арсенал» Тюлькин и секретарь парткома «Северной верфи» Терентьев. Тюлькин, надо сказать, мастерски разруливал прения — откуда такое знание аппаратных приемов? — снижал их накал и на разные лады твердил, что против Российской компартии кипятится не Горбачев, а Яковлев. Но когда кто-то из делегатов заявил, что не сможет вернуться домой, если съезд не провозгласит создание РКП, — «Люди меня не поймут!» — Тюлькин, хотя и с оговорками, видно было, вынужденно его все-таки поддержал.
И Вальдемар понял: пора бежать к Ярину.
Он добросовестно изложил Вениамину свои впечатления, сопроводив их итоговым мнением, вернее, сомнением: да, шуму много, однако в основном тыры-пыры, судя по всему, а особенно по той позиции, которую заняли лидеры съезда, пар уйдет в свисток.
Ярин схватился за трубку телефона, набрал четырехзначный номер:
— Юрий Алексеевич, хочу проинформировать...
Вальдемар был поражен. В устах Ярина его сомнения превратились в серьезную тревогу: съезд выходит из берегов, похоже, его организаторы ведут дело к провозглашению Российской компартии. Завершил убедительным повторением уже сказанного:
— Да, да, по докладу мандатной комиссии шестьсот делегатов, представительство почти всероссийское, за ними полтора миллиона членов партии. О развитии событий буду информировать. Пока вести скверные.
— Юрию Алексеевичу Гагарину по вертушке звонили? — неловко пошутил Вальдемар, показывая свою осведомленность по части закрытой кремлевской связи.
Ярин, не остывший от важного разговора, не сразу понял, потом заговорщицки подмигнул:
— Секретарю ЦК Манаенкову, который курирует этот вопрос. Мы с ним договорились, что он немедленно будет докладывать о моих звонках Михаилу Сергеевичу. — Сделал паузу. — Мы с вами, Вальдемар, в равной мере сторонники создания российских структур власти разного уровня и разных сфер жизни. Но у меня интуиция срабатывает: создание РКП снизу чревато... как бы вернее сказать?.. В общем, бояться перестали, а уважать не стали. Двоевластием в партии запахло, а от двоевластия рукой подать до гражданских столкновений. Но стремление Михаила Сергеевича замотать, затянуть дело, замести его под ковер у меня тоже не вызывает радостей. Надо как-то поторопить его. Он к моим оценкам прислушается внимательнее, чем к справке о съезде, которую ему на стол положат компетентные органы и официальные лица. — Развел руками. — Что делать, Вальдемар, приходится выкручиваться. Святое дело мы с вами затеяли.
Вальдемар вторично за этот трудный переломный год ощутил, что становится носителем сведений, составляющих государственную тайну. Вот так, подковёрно, подспудно, вершатся важнейшие вопросы политической жизни. И тут же в мозгу выстрелило: «Но секреты мне доверяют с двух сторон — и те, и эти! Или эти и те?» Он по-прежнему не может определиться, с кем он. Или ни с кем? Чужой для всех, но все принимают его настолько за своего, что делятся сокровенным.
Да, ему было над чем ломать голову.
