Два дня он в резвом темпе, через край полный наблюдениями и впечатлениями, курсировал между залом заседаний и апартаментами Ярина. В какой-то раз у входа в Дом политпросвета увидел жиденький пикет «Народного фронта», всего-то с десяток протестантов, молча державших оскорбительные плакатики. Вспомнил Яснопольского и со страхом подумал: «Вдруг он здесь объявится?» И опять все то же: «Для него я свой, а что здесь делаю?»
Между тем съезд бушевал все круче. Очень острые, порой зубодробительные речи в адрес партийной верхушки отзывались шквалом аплодисментов. А чье-то предложение конституировать Инициативный съезд в Учредительный и немедленно избрать руководящие органы РКП делегаты встретили восторженно.
Но, поняв замысел Вениамина, против воли включенный в эту большую игру, Вальдемар остался самим собой: нравится эта антигорбачевская заварушка или не нравится, а играть надо по совести. И решил внести в «святое дело» свой вклад, слегка сгущая краски в своем пересказе съездовской драматургии, драматизируя и без того острые дебаты.
А Ярин докладывал в Москву и вовсе жесть: делегаты от партийных первичек бушуют; на съезде настала точка кипения, они требуют немедленно провозгласить создание Российской компартии; надо срочно, как сказал по вертушке Ярин, скороспешно принимать меры, подключить Ленинградский обком.
Позднее, пытаясь глубже осмыслить тот стремительный и странный вояж в Ленинград, Вальдемар пришел к выводу, что Вениамин Ярин очень точно просчитал свой маневр. С одной стороны, он запугивал цековских бонз угрозой низового партийного бунта, побуждая Горбачева скорее объявить о создании РКП. С другой — косвенно давил на Ленинградский обком, требуя, чтобы он «подключился». А когда Вальдемар спросил его, что значит «подключиться», Вениамин хитро подмигнул:
— У Смольного наверняка есть свои, внутренние рычаги влияния на ленинградских инициативщиков, которые задают на съезде тон. Наверняка! Пусть поработают с ними, чтобы отложить немедленное провозглашение компартии. Они знают, как надо работать с секретарями крупных первичек. Я в Нижнем Тагиле эту «работу» проходил, урок усвоил.
Результат усилий Ярина вышел впечатляющим: делегаты решили Инициативный съезд не закрывать, а провести его второй этап через два месяца. И если к тому времени ЦК КПСС не разродится решением о создании РКП, вот тогда-а... провозгласим компартию снизу, пусть цековской верхушке жарко станет... Парторг «Арсенала» Виктор Тюлькин, который бессменно председательствовал на съезде, постарался от души — видимо, с ним хорошо поработали.
13
Тот день, 12 июня 1991-го, Анюта запомнила. Не в том дело, что впервые выбирали первого в России президента. В те дни она жила другим, совсем-совсем другим. В те дни... Но тот день задался особенным с самого начала.
Вальдемар, в отличие от нее, последние недели пребывал в предвыборной горячке. Однако в тот памятный день — да-да, опять тот день! — когда после голосования они электричкой ехали в Кратово, он был непривычно молчалив. Полупустой воскресный вагон, почти полдень. Казалось бы, мог рта не закрывать и, как повелось между ними, просвещать ее по части политической текучки — это его любимое словцо, которым он обозначает все переживания бурного перестроечного времени. А Вальдемар молчит, отрешенно уставившись в самого себя.
Это была первая необычность того дня.
Между тем Вальдемар все еще не мог прийти в себя после ужаса, пережитого позавчера.
Это был последний предвыборный митинг.
Он бывал почти на всех митингах на Манежной и помнил эти грандиозные сборища, до краев наполнявшие огромную площадь. Особенно густо, тесно толпа напирала у главной трибуны, у «Москвы», отзываясь чуть ли не на каждое слово ораторов одобрительным гулом или негодующими криками. В центре Манежки сутолоки уже не было, и туда аккуратно въезжал большой грузовик с откинутыми бортами. С этой трибуны витийствовал Жириновский, собирая вокруг себя любопытных зевак. А в остальном митинговая площадь напоминала тысячекратно умноженную толкучку на Пушкинской, у «Московских новостей», — народу было не до ораторов, народ был увлечен бесконечными спорами, в которых впервые в жизни можно без оглядки рубить правду-матку, разнося в пух и прах постылую власть. Люди молчаливые, замкнутые по митингам не ходят, на Манежке собирался народ темпераментный, но разношерстный, немало и умеренных. А потому температура толпы была средней по больнице. В многолюдных манифестациях радикальные протестанты как бы растворялись и потому вынуждены были сдерживать свои бурные эмоции.
Иначе — позавчера.
