Людей собралось сравнительно немного, и толпа сгустилась перед Историческим музеем, у входа в Александровский сад. Но на сей раз к Манежке стянулись только пламенные сторонники Ельцина, активисты свежего демократического лозунга «За все хорошее, против всего плохого». Неподалеку мелькнул старый знакомый — Андрей из Дома на набережной. Весело помахал рукой, крикнул что-то неразборчивое. Некоторые из митингующих явно были «под пивком», виртуозно используя ненормативную лексику, они-то и задавали тон. Разговорчики шли куда как яростные. Самые умеренные почитатели Бориса Николаевича требовали, чтобы коммунистов не только убрали из власти, но и в наказание за советские муки подвергли люстрации, запретив работать в школах и медиа. А лучше всего было бы не пущать их дальше кочегарных профессий. И вяло возражали против физических расправ, на которых настаивали густопсовые радикалы. Споры между сторонниками кочегарок и энтузиастами фонарных столбов становились все горячее, но когда по какому-то пустячному поводу возникли трения с милиционерами, цепью стоявшими перед Красной площадью, и умеренные, и радикалы мигом слились в единую разъяренную толпу. Страсти закипели так бурно, что Вальдемар, толкавшийся в самой гуще, поневоле вспомнил шуточное наставление Рыжака о том, что в толпе надо вести себя грамотно: «Молчи, беги, спасайся!» Он инстинктивно рванулся на свободный простор Манежной площади, но, нырнув в эту людскую толщу, «лечь на обратный курс» было невозможно. Разгоряченная публика сгрудилась очень плотно, толпа держала цепко, накрепко. Попытавшись двинуться «на выход», он сразу почувствовал, как отлетают пуговицы его пиджака.
— Наци, гоу аут! Наци, гоу аут! — вопила разъяренная толпа, и заводилы столь свирепо ринулись на блюстителей порядка, что те едва-едва успели укрыться за оградой Александровского сада, ближе к Вечному огню.
Путь на Красную площадь был открыт, но толпа не желала рассасываться, вытягиваясь в маршевую колонну, толпа продолжала топтаться на месте, избыточно и ругательно распаляясь — до истерики, до той слепой ярости, которая угрожает бесчинствами. Бунташные настроения прорвались мерзостью: один из молодых парней, понтоватый красавчик плейбойского вида — таких ухарей Вальдемар называл лицами спортивной национальности, — после грозного, не забористого, а грубого заборного мата нараспев заорал:
— В их печурке Вечный огонь!
— А до смерти четыре шага! — сразу откликнулся кто-то.
Все загоготали, и, словно по щелчку пальцев, толпа снова яростно, расправно взревела:
— Наци, гоу аут! Наци, гоу аут!
Притиснутый к Вальдемару человек лет пятидесяти, франтоватый, западного покроя, над губой усики в ниточку, какие у нас не носят, наверняка из умеренных, отчаянно толканулся и кинулся «по течению», чтобы разнять назревавшую драку с милицией. Продираясь сквозь толпу, идя на локтях, он громко увещевал:
— Ребята, выдержка! Выдержка! Подождем еще денек, до выборов. Потом свое возьмем, мы им покажем!
Вальдемара взяла оторопь. И это — «за все хорошее, против всего плохого»? Хоррор! Муть и жуть!
Подавленный увиденным и услышанным, он два дня валялся в бесчувственном нокдауне, беспомощно слушая бесстрастный отсчет рефери, в образе которого ему чудилось бессовестное перестроечное время. Но по правилам того ринга, который называют жизнью, он обязан подняться на счете «восемь», чтобы продолжить бой с самим собой, разгадать загадку своего «я»: почему он, везде чужой, для всех свой? Или выкинуть полотенце и прервать безнадежный поединок с самим собой, покорившись судьбе? Если не подняться на «восемь», по правилам ринга «девять» и «десять» неизбежны, и это уже нокаут — примитивное, бессмысленное существование. Но «восемь» — это президентские выборы, на которых надо делать выбор. За кого голосовать?
Вальдемар не мог голосовать за радикальных демократических активистов, грозивших большевикам фонарными столбами, и содрогался от того, что каким-то боком причастен к тем, кто измудрил политическое прикрытие для этой мстительной орды, напролом рвущейся к власти ради ненасытного обогащения. Но он не может голосовать и за Николая Рыжкова, ставленника командно-административной системы; он, как и Нина Андреева, тоже не вправе поступаться принципами. Не идти на выборы? Нет! Это нечестно перед собой, перед Анютой, перед Господом, взирающим на него с великой высоты. В конце концов, это просто непорядочно.
Два дня он, как принято говорить, был сам не свой. И сегодня утром отдал свой голос за Ельцина.
В электричке на Кратово он думал о том, что это был единственно возможный выбор. Нет, Ельцин не лучше Рыжкова. Мысли приняли иное направление: в случае поражения Ельцина стране грозила страшная смута, эти яростные демактивисты, нюхнувшие кокаин безнаказанности, одурманенные верняковой возможностью перехватить власть, — они не сдадутся, они готовы на все.
