Слушать она умеет, и Никанорыч, не торопясь, оглядывая былое с высоты подаренного ему Господом почтенного возраста, глава за главой пересказывал внучке повесть своей жизни. Конечно, не все подряд, избирательно, понимал, что, оглядываясь в прошлое, ненароком можно и шею свернуть, с воспоминаниями надо быть осторожным. А однажды спросил:
— Зачем тебе моя жизнь? Сейчас все иное, ничто не похоже.
Она на манер деда пожала плечами — у Никанорыча это был любимый жест:
— Не знаю. Мне, дедуля, тебя слушать очень интересно, вот и все. Попроси меня записать, что я услышала, — не смогу. А вот суждения твои, поступки, они вот здесь остаются. — Дотронулась рукой до сердца. — Я тебя люблю, тобой горжусь, душой на тебя равняюсь, вот и все. Я учитель русской литературы, много книг перечитала. А ты — самая лучшая книга.
Для Никанорыча общение с Анютой всегда в радость. Но сегодня она будет не одна, с Вальдемаром. Уже много лет они женихаются, а со штампом почему-то не торопятся, хотя давно пора. Может, надумали? Ведь это она сегодняшнее застолье подсказала: Саша с Ксенией прибудут, а еще старый приятель Вальдемара с женой. Как же его?.. Нет, не вспомнить, только разок видел, в тот Новый год, когда к девяноста катило, а молодежь захлестнули великие перестроечные радости и надежды. Но спроста ли она сбор объявила, какого у нас давно не было? Словно событие какое назревает. Третьего дня приезжала, продукты кое-какие привезла, Зоя с ними сейчас на кухне колдует.
Когда сели за стол, не праздничный, как прежде, даже скудноватый, и наполнили рюмки-бокалы, тамадить неожиданно взялась Анюта. Встала, слегка тряхнула локонами и повернулась к Никанорычу.
— Дедуля, первый тост — за тебя, ты у нас заглавный по возрасту и вообще по жизни. Распространяться не буду, ты знаешь, как я тобой дорожу. Только об одном упомяну. Мы с тобой много разговариваем, и вот что я заметила. Ты вспоминаешь прошлое, а смотришь в наш день и в будущее. Почему так?
Никанорыч пожал плечами:
— Я об этом не думаю, так получается. — Улыбнулся. — Физиология. К старости у людей глаза становятся дальнозоркими.
— Отец всегда говорил и говорит, что все в жизни повторяется, — пришел на помощь Александр Сергеевич. — Оттого в настоящем вечно слышатся отзвуки былого.
— Дедуля, а можешь сейчас что-то такое вспомнить, что звучало бы по-сегодняшнему? — Оглядела стол. — Я потому и стала как бы тамадой, что всех опрошу про наше сегодня. И сама скажу.
— Отметки будешь ставить? Ты же училка, — усмехнулась Ксения.
— Мам, а помнишь, как мы здесь восемьдесят седьмой год встречали? Какое настроение у всех было? И за столом, и по всей стране. А что сейчас, понять не могу. Потому и хочу умных людей послушать.
Все заулыбались, принялись по части умных людишек балагурить. А Никанорыч тем временем ворошил далекое, наскребал крохи по сусекам памяти. Что сказать, чтобы не в грязь лицом, чтобы о деменции, о предмаразме и думать не думали. Но быстро сообразил, что в такой экзаменационный момент надо не от прошлого к настоящему идти, а наоборот. И сразу выплыло то, о чем он много думал в последнее время, с печалью и тревогой наблюдая по телевидению, как перестройщики остервенело громят заповеди того века, на который выпало его бренное бытие. Поднял руку, призывая к тишине:
— По жизни, Анюта, мне сейчас ничего в голову не идет. А вот ежели чужое вспомнить... Я человек не воцерковленный, но очень дивился тому, что после революции набожная Россия принялась громить церкви и душить попов. Не мог понять эту мгновенную перемену. А в начале двадцатых, помню, уже здесь, в Москве, прочитал звонкие в ту пору письма Короленко Луначарскому и прозрел. Короленко о чем писал? Большевики варварски за два года подточили православные устои народа и разожгли в нем ненависть к прошлому. Однако очень быстро после крушения векового уклада нелюбовь народа обратилась на разрушителей веры и духа, и — Гражданская война. Но вывод, Анюта, вывод! До сих пор почти наизусть помню, он пророческий, вечный. Прошлое нельзя отрицать напрочь, его надо преодолевать, включая в новую жизнь хорошее, которое в нем было. А мы — ткнул пальцем в сына, — нет, вы погром прошлого учинили, языком вражды с ним разговариваете, ломаете напропалую, через колено, все прежнее вам плохо, запрет, а по-вашему — эмбарго на предыдущую эпоху наложили. Не понимают ваши верхние люди, что их могилы тоже истопчут. Мыслимое ли дело, что сейчас с историей творят? Недужные! Короленку бы сейчас напечатать. Злободневно.
Анюта захлопала в ладоши:
— Дедуля, тебя хоть сейчас на экран выпускай!
— Да кто ж его выпустит? — хохотнула Регина Орлова.
Посмеялись от души, пока Анюта не вздохнула:
— А веселого-то, дорогие мои, мало... Папа, теперь за тебя и за маму тост. Давай.
Александр Сергеевич тоже тяжело вздохнул. Поднялся.
— Отец, ты в мой огород булыжником запустил, а отвечать не буду. Ты моих, вернее, наших теперешних проблем не знаешь...
— Как не знаю! — перебил Никанорыч. — Ты, считай, без работы сидишь. Во всяком случае, без зарплаты. Смяшно до смешного.
