Никанорыч слушал эти унылые разговоры с любопытством. У поколений Саши и Анюты нет иного выхода — в поединке с новыми правилами жизни они идут на таран. А он уже над схваткой. Хотя и здесь, в Кратове, ощущается заметное оскудение быта, Зоя волчком вертится, добывая продукты подешевле. Трудно стало людям: одни от перестроечных новшеств сами очумели, других жуткими новостями очумили. Кратово... Сидя перед телевизором, он частенько вспоминал прежнего хозяина этого дома — занятного старичка, который запил горькую в девяносто два года. Интересно, сколько он прожил? Но в девяносто четыре, когда они случайно пересеклись, ум у него был как стеклышко. Мечникова цитировал, а! Со старческой приверженностью к добрым приметам, Никанорыч приписывал ясноумие того приветливого человечка месту его пребывания: Кратово, этот дом, комнатка на втором этаже, кресло, в котором он сидел. Потому Никанорыч и отказывался переселяться вниз, хотя спускаться со второго этажа было уже не просто, в метеотрудные дни звал на подмогу Зою. Но из суеверия ничего менять не хотел, мистически опасался, что вместе с переменой «места жизни» ослабнет память, убавится здравомыслия. Тело... Что тело? Оно хорошо послужило и свое отслужило, пора и честь знать, с гаком выстарилось. А вот голова-а. Хорошо бы до конца сохранить на плечах ясную голову. Намного раньше Саши и Анюты он понял, что жизнь неудержимо покатилась под откос. Ликвидировали народный контроль! Для него, полвека отдавшего контролю, это не только сигнал о необратимости перемен, но и подсказка о том, в каких грязных руках окажется власть. Уж он-то знал, каким глубокомудрам на самых верхах больше всего мешает контроль, очень хорошо знал. Эта коварная окаянщина во власти представлялась ему в образе знаменитого толстого, усатого и ужасного квартального Бедуна из Брест-Литовска, который жестоко усмирял кутузкой каждого, кто смел заикнуться о его выдающемся мздоимстве. Потому Никанорыч и предвидел сумерки. Саша, который восторженно принял перестройку, примкнув к шатателям режима, долго не верил отцовским предостережениям, называя их гнилыми пророчествами. А результат — он без кафедры, без денег. Теперь помалкивает. Никанорыч тоже молчит, не будет же он укорным словом напоминать сыну: «Я тебе говорил!» Зачем его самолюбие тормошить? Вальдемар тоже в пролете, поблекший. С головой нырнул в перестроечные водовороты, а сейчас вынырнул — и как рыба на песке. К нему Никанорыч относился с симпатией: парень честный, порядочный, ни хитростями, ни жлобством себя не запятнал. Но выбора Анюты понять не мог. Анюта, она глубокая, даже бездонная, в душе у нее много чего теснится. А Вальдемар — человек среднего ума. От таких средних умов самые большие беды — и для них самих, и для страны. Они вечно считают, что им что-то недодано, вечно завышенного о себе мнения. Вот и в перестройку — решили, что сменят власть, уберут партийный диктат и без ущемлений возьмут, что им положено. Но власть они, по сути, уже сменили — и что? На середнячков и сделали ставку политические маклеры перестройки, таким мозги мусорить легко. Теперь Вальдемар не весел — нос повесил, верно сказала Регина. Интересная эта пара... Никанорыч хорошо помнил давнее новогоднее застолье. Общений у него на старости лет мало, а потому редкие эпизоды запоминаются и хорошо вспоминаются. В тот раз этот Костя, отложилось у Никанорыча, говорил что-то умное, много умнее, чем Вальдемар. А Регина помалкивала, сидела неприметной мышкой. Сегодня наоборот: Костя не в меру молчалив, а Регина выступает по полной. За недостатком наблюдений осмыслить столь разительную перемену Никанорычу не удавалось. Однако же и не обратить на это внимание было невозможно. Вообще, внимательно приглядываясь к «персонам» неожиданного застолья, он не мог избавиться от беспокойного чувства непонимания: зачем Анюта без всякого повода собрала в Кратове тех, кто встречал здесь Новый, 1987 год? Изначальная мысль о том, что они с Вальдемаром решили расписаться, отпала. Тогда в чем дело? Была, была в сегодняшнем сборе какая-то Анютина тайна, но, с горечью подумал Никанорыч, на дознание об этой тайне времени ему уже не отпущено. Зато другую загадку он решил с легкостью. При крутых переменах государственной жизни одно из поколений неизбежно идет в расход — история тому порукой. А сейчас? Саша или Анюта? Ответ пришел быстро: Анюта с Вальдемаром, этот Костя с Региной, они со временем еще могут успеть, сделают свою жизнь. А вот Саша... Душа у него ранимая, придется ему очень несладко, начинать заново уже поздно. А оно большое, это поколение, предвоенное, по возрасту ни фронтами, ни особыми условиями того времени не выбитое. К тому же насквозь осовеченное, новые порядки для них — шок. И суждено ему состязание поколений проиграть, лечь под колеса истории. Возможно, даже под гусеницы — только ошметки полетят. А загонная охота на него, по всему видать, началась, газеты, телевидение уже встали на свои номера.
