После пожара в Бердяевке о Пете долго не было слышно, и мы с Катей снова остались один на один с нашими призраками и фантомами. Но теперь Катины страхи стали моими страхами, и я понял про свою страну все. Она оказалась непригодна для проживания, ибо по всей России отныне правили бандиты и менты. Менты и бандиты. Именно на них поделилась прежняя власть, как делится раковая клетка и начинает пожирать все вокруг себя, и не было от ее бесконтрольного деления никакого спасения. Они могли прийти за любым: богатым, бедным, больным, здоровым. Но у самых богатых была возможность уехать, спрятаться, окружить себя охраной. А что оставалось нам? Умереть нельзя – попробуй помечтать. Мы и мечтали. Но каждый о своем. Между нами не было прежней нераздельности, и меня все сильнее угнетало чувство вины оттого, что я не смог Катю защитить, не пошел встречать в тот вечер к метро, не смог оградить от ментов и вообще дать то, чего она заслуживала. А я не заслуживал ее. И теперь уже я не спал ночами, просыпался и мучительно думал, что делать, как и куда дальше жить? Где гарантия, что милиция не придет опять, не потребует новых денег и не попробует нас снова выселить? Кто нам поможет теперь, если даже всемогущий Петя Павлик низвергнут? Мы будто снова оказались в утлой байде посреди возмущенной воды, только не было на горизонте никакого островка.
Однажды, правда, мы увидели маленького Юру. Его показали по телевизору в новостях: c низко опущенной головой он и еще несколько понурых парней в милицейской форме стояли в окружении бойцов то ли СОБРа, то ли ОМОНа, похожих на тех, что лютовали в Москве в октябре девяносто третьего. Юра защищал лицо рукой от телекамер, а интеллигентный диктор в роговых очках ироничным голосом рассказывал про банду милиционеров-рэкетиров, раскрытую службой собственной безопасности МВД.
Но разве это что-то меняло в нашем положении? Одного урода разоблачили, а сколько таких осталось?
И вот тогда-то, в эти самые отчаянные, мрачные, несмотря на чудесную весну, дни и возникла, отец Иржи, Америка. Возникла случайно, как бред, как нелепость, фантазия, как и всё, что происходило в девяностые. Дурацкое объявление на английском языке в деканате чудом уцелевшего в самом центре Москвы Катиного института: международная переводческая программа приглашает аспирантов и студентов старших курсов гуманитарных факультетов российских вузов. Грант американского информационного агентства USIA, требования, условия и крайний срок подачи заявлений, называвшийся по-английски «дедлайн».
Катя не обратила внимания на розовый листочек, затерявшийся среди других разноцветных бумаг на доске объявлений возле учебной части, а я, на свою беду, увидел и зацепился. Да, матушка Анна, в любом другом случае я был бы против, чтобы она куда-то без меня ехала, но в тот момент, когда апрельскими сумерками я ждал Катю после украинского семинара в тусклом драном коридоре желтого особняка, в котором по преданию родился бастард Герцен и в свой последний приезд в Москву читал стихи Блок; когда представлял, как мы поедем домой, и она опять будет дрожать и бояться войти в подъезд, и мы станем, задыхаясь, подниматься на верхний этаж пешком, а потом каждый раз, когда будут открываться двери лифта и кто-то из соседей входить в свои квартиры, Катя помертвеет от ужаса и тусклый скальпель отпущенного на свободу убийцы или его сообщников замаячит перед ее лицом, – я подумал: а вдруг это шанс? Вдруг объявление повесили для нее? Дали подсказку? Бросили, как веревочную лестницу с вертолета? Как спасательный круг? Сбежать отсюда на край света, сменить впечатления, место, образ жизни, переменить судьбу – может быть, это как раз то, что ей нужно, и я в ее жизни нужен, чтобы помочь всё это осуществить?
Конечно, ни она, ни я не верили, что у нас получится. Катька Фуфаева в Америке?
Бред!
Кто ее возьмет? Сколько таких объявлений было развешано в университетах и институтах по всей стране и сколько человек претендовало на одно-единственное место? Какие там были страсти, какие сшибались интересы, сколько было звонков, писем, просьб! Как жестко американцы всех проверяли, выбирали, отсекали, сравнивали личные достижения и успехи, как не хотели ошибиться и просили новых справок, рекомендаций и подтверждений!
Но в Катиных потухших, безжизненных глазах снова что-то промелькнуло, как когда-то в сгоревшем «Тайване», и за этот огонек я был готов на все. Узнавал, разговаривал, помогал ей собирать справки и заполнять анкеты. Да и язык у нее был так себе. А дедлайн был все ближе, он нависал над нами, как флажок на часах шахматиста, попавшего в цейтнот, и я понимал: если не придумаю чего-то особенного, невозможного, безумного, если не рискну, не пойду ва-банк, Катя останется здесь, а еще хуже – действительно уедет на Украину, и я себе этого никогда не прощу.
