– Клянусь, я употреблю все свое влияние, чтобы этого не произошло. Но и вы должны повернуться к нам лицом. Разве вы не согласитесь с тем, что лучше быть в меньшинстве на свободе, чем в большинстве при диктатуре? Или вы не видите, что творится по ту сторону границы?
– Вижу, – ответил Фолькер нехотя: ему было неприятно это с чехом обсуждать. – Но я вижу и другое. На вашем гербе написано, что правда побеждает. А между тем вы родились во лжи и продолжаете лгать. Твердите о свободе, а сами стремитесь создать государство одной нации и насильственно переделать все народы, которые достались вам после распада империи, в чехов. Начали со словаков, а дальше перейдете к закарпатским украинцам, потом к цыганам, потом к венграм и, наконец, к нам. И либо всех через два-три поколения ассимилируете, либо выгоните вон. В вас нет широты мысли.
– Что поделать, если такими нас создал наш праотец Чех? – отшутился астроном, которому этот разговор тоже едва ли был по душе. – И потом, не вы ли проповедовали, мой друг, эсперанто? Люди рано или поздно придут к тому, что на земле будет один язык и один народ, а если нет, человечество погибнет под бременем противоречий.
Да, теперь они поменялись ролями. Когда-то молодой студент призывал старшего товарища верить в святой союз ученых людей, а нынче тот убеждал его в космополитической ерунде. «Какая, однако, наивность! – подумал судья. – Или звездочеты все такие?»
Но вслух произнес другое:
– Спасибо, профессор. И все же знаете, что я вам скажу. Конечно, свобода лучше, чем несвобода, а на небе все обустроено разумнее, чем на земле, но покуда мы находимся внизу, то, видит бог, будь я чехом, я бы отрезал Судеты, как аппендицит, чтобы не погубить весь организм.
Профессор побледнел, качнулся и, не попрощавшись, зашагал в сторону гостиницы.
«Неужели и этот тоже, – пробормотал судья с тоскою, – обыкновенный чешский шовинист?»
Однако профессор оказался и впрямь влиятельным и великодушным человеком, ибо фривальдовского судью местные власти больше не трогали. Только зря не трогали. Может быть, если бы его вовремя уволили, он бы нашел в себе силы куда серьезнее отнестись к тому, что гласила вторая часть древнего пророчества на стене:
А между тем взаимная ненависть двух народов становилась год от года сильнее, но теперь судетские немцы были уже не такими слабыми и разобщенными, как двадцать лет назад. В марте тридцать восьмого года вслед за аншлюсом Австрии они потребовали признания немецкой автономии в четко очерченных исторических границах, присутствия только немецких чиновников на своей земле, свободы немецкой культуры и немецкого мировоззрения, а заодно подсчета и компенсации убытков за двадцать лет чехословацкой оккупации. По улицам судетских городов с утра до вечера ходила немецкая молодежь в белых рубахах с красно-черной свастикой на рукавах и распевала немецкие гимны, маршировали малые дети и вскидывали руки в нацистском приветствии. Бой барабанов, факельные шествия, выбитые стекла в госучреждениях и чешских школах, и ни полиция, ни армия не смели больше пальцем против немецкой шпаны шевельнуть. Спрятались, наложив в штаны, в казармах и полицейских участках и нос боялись высунуть.
«После длительной, продолжительной болезни скончалось чехословацкое государство», – резюмировали немцы, попивая пиво в кабачках от Карлсбада до Брюнна, и с удовольствием наблюдали за тем, как резвится их молодежь.
Однако Фолькер в отличие от своих соотечественников испытывал не прилив радости и гордости, но еще большую тоску. Он читал не только немецкие, но и чешские газеты и видел то, чего не видели другие: чехи боялись, но запоминали, сидели запершись в своих горницах, но фотографировали глазами все происходящее и в славянских головах и сердцах скапливался гнев.
