Вот эти часы фирмы «Павел Буре», старинные часы на цепочке позапрошлого века, правда, уже без крышки, – напоминание мне о людях, которых нет со мной и перед которыми я, наверное, очень виноват. Объясню, почему. Самой главной реликвией в семье считались как раз не эти часы, а плед и банка с вареньем, хранившиеся с 1937 года. С того самого дня, когда бабушка пришла передавать эти вещи в Бутырку, а ей сказали, что передавать-то уже некому, дед умер от разрыва сердца. Эта банка и этот плед были в эвакуации во Фрунзе, во время войны, потом их привезли в Москву, в барачный «поселок ЗИЛ» на Варшавке, где я родился. Потом они переехали в квартиру на Часовой. 50 лет почти семья хранила эту банку с вареньем. И вот в той квартире, где раньше жили бабушка и мама, обосновалась моя дочь. Звонит и спрашивает меня: пап, скажи, вот я выбрасываю старые вещи, что из этого надо оставить? И я забыл ей сказать про этот плед и про эту банку с вареньем… Просто забыл, элементарно.
Дед мой, инженер Юрий Михайлович Панибратцев, был левый эсер (все интеллигентные люди до и сразу после революции состояли в каких-то партиях, как и сейчас, в принципе, только партии другие: либералы, демократы, почвенники, «ельцинисты», «путинисты»). За принадлежность к эсерам его в 1934 году взяли и отправили в ссылку сначала в Тобольск, а потом в Тюмень. Там они с бабушкой прожили три года, и там родилась моя мама (у бабушки моей, Ермаковой Наталии Ефимовны, всю жизнь был красный нос из-за отморожения), затем они переехали в Москву, где деда снова арестовали. Причем он был не просто эсер, а эсер «со связями». Был дед знаком и с известным философом-идеалистом Николаем Федоровым, тем самым, который считал целью человечества воскрешение мертвых, и с известным террористом Савинковым. Так что в детстве, когда я выходил во двор, лет в 15–16, у меня была своя легенда. Я рассказывал о том, что мой дед был в оппозиции к Сталину, что он был знаком с Савинковым, и так далее. Что он не просто безмолвная «жертва репрессий», а видный борец с режимом. А что еще мне было рассказывать? Я вообще-то был из бедной семьи, при этом неполной. Мне раз в полгода покупали войлочные ботинки, чтоб было в чем в школу ходить. У других были отцы, были машины или дачи. Или у «других» была физическая сила, спорт, какие-то увлечения, блестящие оценки. Ну… что-то. А у меня не было ничего, только этот мифический дед. Конечно, во дворе меня слушали вполуха. Вот в 16-й спецшколе – там другое дело, там слушали очень даже внимательно. А во дворе – ну так. Послушали, сплюнули и дальше пошли. Но, повторяю, для меня это был способ самоутверждения: да, я бедный, странный, какой-то такой недоеврейский мальчик, зато у меня есть красивая легенда.
Да, и, кстати, первыми моими картинами были портрет Есенина и портрет «рыжего Сталина». Обоих я срисовал из книжки. Но Сталин в книжке был нормальный, красавец, а бабушка мне рассказала, что он был в жизни совсем «не такой», рыжий и с оспинами, вот я его и нарисовал рыжим.
