После школы Дима поступил на художественно-графический факультет пединститута, причем черчение он не сдал, но его все равно приняли, в порядке исключения, уже тогда преподаватели заметили его талант – но, увы, он проучился полтора курса и снова не сдал черчение. И его отчислили…
Диме грозила армия, и тогда его мама, Татьяна Юрьевна, имевшая в этом деле большой опыт, договорилась, чтобы он пришел в психоневрологический диспансер на Пушкинской и встал там на учет. Ему определили диагноз, освобождающий от службы, и прописали лекарства.
Вместо того, чтобы положить эти сильнодействующие препараты в тумбочку или просто их выбросить, – вспоминает Света, – он начал их честно принимать. С ним начали происходить какие-то жуткие вещи, у него были галлюцинации о каких-то гигантских мухах, однажды я посетовала, что вот творог в магазине дали какой-то несвежий, он взял и перевернул весь стол, мне стало страшно. Но как только он перестал принимать эти советские препараты, все тут же прошло.
Вообще в любой человеческой истории, помимо видимых причин и находящихся на поверхности лиц и обстоятельств, существуют еще и невидимые. Они-то, может быть, и двигают порой сюжет в нужном направлении.
Таким лицом и обстоятельством была Светина мама, Нелли Александровна Попова.
Если родители Врубеля принадлежали к диссидентскому кругу, они порой страдали тяжелой депрессией, жизнь их была тяжела, то Нелли была лицом и обстоятельством совершенно иного, но не менее важного рода.
Долгое время она работала «заведующей литчастью» в Московском объединении музыкальных ансамблей (была тогда такая организация).
Нелли Александровна была отнюдь не «винтиком и болтиком» системы советской культуры, а живым человеком, излучающим энергию и любовь и к людям, и к искусству в любых его проявлениях, и знала в Москве в этой области практически всех. Она всячески поддерживала и поощряла «Лицей», не говоря уж обо всех других Диминых предприятиях.
Ну то есть, короче говоря, Врубель опирался в своем развитии на две противоположные, но очень мощные семейные традиции, которые скрещивались в нем, как в одной точке.
Пару раз Нелли Попова приглашала и меня на закрытое прослушивание, и если в первый раз это была группа «Машина времени» в театре «Эрмитаж», то в другом случае, вы не поверите, выступала будущая группа «На-на» (правда, она еще не имела названия) в Театре эстрады.
И то и другое прослушивание меня несколько потрясли. Помимо случайной публики, заполнявшей, может быть, пару рядов, в зале находились также «люди с блокнотиками», человек десять, это и были «члены худсовета». Что создавало очень двойственное чувство – с одной стороны, было поразительно, что от мнения этих никому не известных серых дяденек и невыразительных тетенек (Нелли Попова была очень даже выразительной и всегда всем помогала, а не мешала) зависит судьба профессиональных музыкантов, а с другой стороны, сама процедура тогда, во второй половине восьмидесятых, уже казалась настолько безумной, что было понятно – ничего эти дяденьки и тетеньки сделать не смогут, поток прорвет плотину и вырвется на оперативный простор.
Впервые я прослушал тогда (благодаря знакомству с Врубелем) судьбоносную песню Макаревича «Новый поворот», которая была совершенно идиотской, с одной стороны, «песней автомобилиста», а с другой, указавшей тем не менее всему населению СССР путь в единственно верном направлении.
На этот концерт, который официально считался «прослушиванием», один Димин знакомый умудрился продавать билеты. И на следующий день Нелли Попову с работы попросили уйти.
…Словом, Врубель, с этой своей шинелью, коммуналкой, бедностью, растрепанным видом «большого ребенка» и так далее – в отличие от всех нас, как ни странно,
Разночинцами были как раз мы – Ирка Горбачева, я, Саша Фурман, Морозов и все прочие. У нас у всех родители были «простые инженеры». А у Врубеля нет. С ранней юности он учился у «деятелей современного искусства», поэтов, художников-концептуалистов и дружил с ними.
Вот еще из нашего с ним интервью.
