Оды и некрологи полностью

…Мои переживания по поводу его (Игоря Калугина) внезапных исчезновений тоже были довольно острыми до апреля 1990 года. В этот день мне позвонила мама и сказала, что Игорь полетел в Ленинград к поэту Вадиму Шефнеру и «по дороге» угнал самолет, и его убили при освобождении заложников. Передо мной очень ясно всплывает такая картинка: апрель, при этом очень сухо, жарко, мы с мамой идем в отделение милиции у метро «Аэропорт», куда нас вызвали, и вдруг я вижу: буквально все сотрудники отделения, все постовые, дежурные, начальники, все высыпали из здания или прилипли к окнам, чтобы на нас посмотреть. И вот тут я понял, что мама не шутит. (Потом они узнали, что Игорь Калугин все-таки жив.)

У отчима в руках не было никакого багажа – только три книги. Он сказал стюардессе, что у него в руках взрывное устройство, и начал вести переговоры с экипажем. Игорь потребовал, чтобы самолет летел в Таллинн, потом передумал – и сказал: на Вильнюс, чтобы его встречал сам Ландсбергис, Бразаускас, кто-то из руководства республики. Выйдя на трап (самолет посадили в Каунасе), он громко объявил журналистам, что он, Игорь Калугин, не допустит, чтобы в Литве произошло то же самое, что в Праге в 1968-м. Это случилось за несколько месяцев до жутких событий в Вильнюсе в январе 1991-го. То есть предвидение у него работало очень четко. Калугина арестовали и направили в «Лефортово». Сначала была такая версия, что отчима расстреляют.

Еще этот апрель 1990 года запомнился тем, что я, несмотря на арест Игоря и всю эту драму, поехал в Берлин. Там была акция – художники расписывают куски Берлинской стены. И там я нарисовал целующихся Брежнева и Хонеккера. Пока я работал в Берлине, мама писала мне письма. Игоря перевели в Бутырку из Лефортово, а через четыре месяца отпустили. Признали невменяемым. Не стали отправлять даже в психушку. Вот такое мягкое было время.

Сам Игорь говорил о том, что следователи стали разрабатывать тему пилотов – вроде бы они нарушили все установленные режимом правила и радостно согласились лететь в другое место.

В 90-е годы, когда я уже стал «художником в законе», Игорь продолжал оставаться человеком андеграунда, никуда не вступал, ни в какие союзы, мало печатался, вообще чурался всего этого. И определенную ревность, какое-то напряжение с его стороны я все же чувствовал.