Оды и некрологи полностью

Берлинская стена была сломана, холодная война окончена, угроза ядерной катастрофы, как тогда казалось, навсегда ушла в прошлое.

Картина совпала с эпохой, в общем, как никакая другая.

Бродовский говорил мне, что в итоге «Врубель оказался совершенно незаслуженно и несправедливо автором одной картины», и я с ним совершенно согласен. Это несправедливо, да.

А с другой стороны – это отчасти справедливо.

Дело в том, что Берлинскую стену можно было сломать, а потом взять и восстановить. Целый год, а может, и больше, этой теоретической возможности, откровенно говоря, мало что мешало.

Но были две вещи, которые превратили разрушенную стену не просто в демонтированное инженерно-политическое сооружение, а в гигантский символ освобождения от главных кошмаров ХХ века. Это были концерт «Роллинг стоунз» («Концерт на стене») и картина Димы Врубеля.

А с символом уже ничего нельзя было поделать. «Политика» и сами политики были здесь уже бессильны.

Теперь, когда прошло много лет, я вижу всю эту «картинку» (не картину Врубеля, а более общую) немного по-другому. Тогда все это воспринималось в других терминах – удача, успех, слава, признание, творчество, а сегодня…

А сегодня я вижу эти миллионы хмельных, очумевших от свободы людей, они бесцельно бродят по Европе туда и сюда, обнимаются, они бедны и нелепы, мир вокруг них бурлит и булькает, как в анимационном фильме, материя жизни превращается во что-то иное, распадается, разлетается и вновь собирается в осколки и кусочки, падают вывески, вместо них возникают другие… голые девушки, завернутые в красное знамя, отдают издевательский пионерский салют прошлому (есть такая знаменитая фотография Мухина), стоя на высокой крыше, а с этой крыши видно все это – как уходят в свои шахты баллистические ракеты, как смеются пограничники, пропуская по одному и тому же документу всех пятерых русских художников Бродовского, свобода еще не продана и не предана ни с той, ни с этой стороны, а посередине всего этого колыхающегося мира стоит одинокий Врубель и баллончиками с краской наносит свою картину на Берлинскую стену. И он как бы возвышается на своем островке – над этим океаном любви и ненависти.

Он рисует. Но это не совсем «творчество», и приходит к Врубелю потом не совсем «слава».

То, что он делает, это скорее деяние, какой-то даже религиозный момент. Но он сам тогда этого еще не понимает.

И никто тогда этого не понял.

Фотографию целующихся Брежнева и Хонеккера сделал в 1979 году французский фотограф Реже Боссю (позднее они с Врубелем познакомились и сфотографировались – естественно, на фоне стены, когда Врубелю пришлось восстанавливать свою работу заново).

Я тут написал, что Врубель «нашел новую технику». Это, конечно, не совсем так.

Он нашел не технику, а метод: Дима преобразовывал фотографии в картины таким образом, что они становились другими, становились «чем-то еще». Люди, изображенные на них, выглядели практически библейскими персонажами, сказочными, ангельскими или дьявольскими, но это были уже не те конкретные люди с фотографий.

Наверное, это не он первый придумал, но мне кажется, что Врубель довел этот метод до пика. До совершенства и какого-то мистического знания. Фотографии на его картинах – что-то вроде современных икон. Но его «иконы» – не только и не столько о боге. Они о добре и зле. Об очень далеком, как бы разлитом где-то в космосе добре и об очень тяжелом, невыносимом сегодняшнем зле.

Возможно, эта картина («Господи, помоги мне выжить среди этой смертной любви») получилась такой еще и потому, что именно в тот момент Врубель переживал еще одну личную драму. В интервью он рассказывал мне об этом так: