С одной стороны, сразу начал происходить какой-то ужас (утонул «Курск», арестовывали известных бизнесменов, заводили уголовные дела, шла вторая война в Чечне, гремели взрывы в Москве и прочее). А с другой стороны, несмотря на это, у меня было полное ощущение, что все как-то очень спокойны и даже несколько воодушевлены.
Нет, не самим Путиным, конечно.
…Но было четкое ощущение, что все ждут от новой эпохи каких-то перемен, изменений, так сказать, в лучшую сторону.
Мрачный колорит девяностых вдруг куда-то исчез. Все перестали бояться. Больше бояться было нечего. Все самое страшное уже произошло. Так многим казалось тогда… Может быть, и мне так казалось.
Ну или по крайней мере было ощущение, что все радостно и фатально успокоились.
Люди спокойно шли на сотрудничество с государством. (В дальнейшем эти же люди стали его главными идеологическими врагами. Приводить примеры я не хочу, текст не про это.)
…Поэтому ничего неприличного Врубель и Тимофеева тогда действительно не делали.
Но при всем этом – они пошли все-таки дальше других. Они поняли и попытались показать главное: природу путинской популярности. Ее градус, степень, само это излучение. Путин ведь действительно очень скоро превратился, может быть даже помимо своей воли, в какую-то поп-икону, в божка массовой культуры.
Политик в нормальной, обычной стране не может иметь такой болезненной популярности.
Иначе он уже не политик, наверное…
Да, наверное, именно
Картинки, надо сказать, лишь внешне казались «прикольными» и веселыми, на самом деле в них было что-то жутковатое.
Дима и Вика принесли нам этот календарь, кажется, на новоселье и подарили. Календарь был огромный. Надо было еще понять, куда это все дело повесить.
Мы с Асей долго ходили по квартире и примеривали: то ли в этот угол, то ли на эту стену, то ли в эту комнату, то ли в другую.
Потом нашли место в коридоре.
Путина было видно издалека, прямо от входной двери.
Он провисел у нас год, а потом Ася его сняла.
Что с ним делать дальше, мы не понимали. Не хотелось, чтобы у нас висел старый календарь на видном месте, да еще с Путиным. Все эти Димины заскоки с массовой культурой и с тиражными «носителями», уже как-то не очень трогали.
А вот сам Путин трогал, и все больше и больше.
Но выбрасывать календарь мы тоже не могли. Ну что его, на помойку нести? Это было бы нехорошо. Причем по целому ряду причин.
Кажется, сначала я задвинул его куда-то за шкаф. Потом он плавно переместился на балкон. Где скоро стал очень пыльным и грязным.
Может быть, временами я его даже протирал, не помню.
А при переезде календарь исчез…
Это был единственный подарок Врубеля, с которым я расстался легко.
После какого-то интервью, которое я у него брал то ли для «Медведя», то ли для «Огонька», мы доехали вместе до Пушкинской и остановились попрощаться.
Именно в этот момент Врубель вдруг заговорил о том, что тогда его очень волновало.
Он показал мне на какую-то огромную рекламу или просто на глухую стену дома и сказал, что хотел бы, чтобы его работа была здесь.
– Где? – не понял я.
– Ну вот здесь, здесь…
И он горячо и сбивчиво начал говорить о том, что современное искусство не может быть замкнуто в стенах галереи или музея, что это не так, неправильно, что оно по природе своей должно говорить с человеческими массами, что оно должно окружать их на каждом шагу, что это очень нужно для будущего…
В этом был отзвук «берлинского эпизода» и была еще какая-то боль, не совсем понятная мне тогда. Врубель мечтал не о славе, не о деньгах, совсем нет. Это все волновало его во вторую очередь. Он как будто снова возвращался к «Фонду-86», к своей юношеской идее о том, что картина – это больше чем картина, что художник – это больше чем художник, – по крайней мере так
Когда я вижу сегодня на этих глухих стенах в Москве аляповатые, страшные до ужаса «портреты великих людей», всех этих пржевальских или стрельцовых, намалеванных какими-то безвкусными умельцами, мне становится больно – больно за то, во что выродилась в итоге эта великая Димина мечта.
Но к тому моменту, как эти настенные картины появились в Москве, его здесь уже не было.
В 2006 году умерла его мама, Татьяна Юрьевна, человек, который очень много для Врубеля значил. Он сказал в интервью об этом коротко, показав на открытую книгу, которая лежала у него на столе.
