Но пересматривая сейчас весь каталог подряд, я думаю, что ставить российские и международные сюжеты в один ряд было, с одной стороны, правильно – кризис «человеческого», человеческих ценностей, подступал всюду, а с другой – неправильно. Потому что в России художники находили и показывали совершенно разложившийся, разлезающийся на куски, как старая одежда, «человеческий материал». В остальном мире это были войны, репрессии, страдания, геноцид, потери, но люди-то изображены были относительно нормальные. В этом разница.
На этих работах документальная фотография, по сути дела – сухая фиксация реальности – начинала разбухать, ее просто распирало от внутреннего давления, это был какой-то фантастически сильный прием.
…А в искусстве, как известно, прием – это главное.
Почему-то больше всего на этих картинах меня пугали не беспризорники, не наркоманы, не бездомные… Больше всего меня пугали изображенные Димой и Викой российские полицейские. Почти всегда в зимней форме: теплые куртки, сдвинутые на затылок ушанки, я хорошо представлял себе, какие они, в общем, совершенно нормальные обыватели, собственно, как и я, может быть, хорошие отцы и мужья, сообразительные, практичные, по-своему честные и приличные, ну в общем, люди как люди.
…Но какая-то просто бездна виделась в этих спокойных и деловитых фигурах.
Вика Тимофеева рассказывала мне:
Мы делали проект в галерее Марата Гельмана, на Полянке. Сорок четыре работы. Там полуподвальное помещение, мы работали круглые сутки, я работала ночью, Дима днем. Порой я приезжала утром на такси домой, он брал то же самое такси и уезжал на нем в галерею. Потом выставка переехала в Пермь, а еще через много лет нам позвонили какие-то люди и сказали, что хотели бы показать ее в Германии, в Бонне. Две картины не пропустила таможня, по каким-то цензурным соображениям. А все остальное доехало. И вот мы зашли в эту бывшую церковь в Бонне и увидели настоящих профессионалов, как они монтировали наши картины на головокружительной высоте, без страховки…
Мне всегда казалось, что на той же выставке был и портрет умирающего Литвиненко, отравленного в Лондоне полонием: мертвенное лицо, полные боли и ужаса глаза.
Но Литвиненко был на другой выставке – «Дневник художника».
…Картина эта была в свое время тоже знаменита.
Где-то перед самым отъездом Дима зашел к нам в гости и принес каталог, изданный Гельманом в Перми (там тоже это показывали).
Особенность каталога была в том, что в нем были неразрезанные страницы. Разрежешь – и между картин возникает вдруг текст самого Евангелия.
Разрезать ровно у меня не получилось, теперь по обрезу книжка выглядит неровно, шероховато, некрасиво, но, может быть, это и хорошо. Врубель оставил мне свое личное евангелие, со своими картинками.
…И эта была последняя выставка Врубеля, на которой я был.
В 2010 году Врубель вместе с Викой и сыном Артемом переехал в Берлин.
Это был первый мой близкий друг, который уехал навсегда.
Никакого прощания, никаких проводов не было, по крайней мере я на них не присутствовал.
