Сегодняшний градоначальник и его команда решили сломать эту важнейшую московскую «скрепу». Идея с реновацией – это же не просто делание фантастических денег из воздуха, или строительная афера, или проект гигантской реконструкции.
Для меня лично – это прежде всего попытка расселить Москву по разным социальным кластерам.
Всех богатых засунуть внутрь Садового кольца, всех бедных – по периметру МКАДа и в Новую Москву, ну а средних – их пока оставить где-то посередине. Устроить в одном городе несколько совсем разных городов.
В принципе, идея, как говорится, не нова. Взята, так сказать, из мирового опыта. Ровно так живет, например, Нью-Йорк. Манхэттен это вам не Бруклин, а Бруклин совсем не Квинс. Такая же петрушка наблюдается, в общем, и в Лондоне. И даже отчасти в Париже. Там так удобней. Там все к этому привыкли.
Но только не в Москве!
И дело тут не в том, что в Москве так никогда не было. Просто такая имущественная сегрегация сразу дает выход чудовищному московскому жлобству, вот этой нутряной соседской ненависти, страшным социальным конфликтам, тяжкому бесправию людей, и в конечном счете – революции и погрому.
…Я это понял, когда гулял недавно в районе той самой фабрики, которой в семидесятые годы командовал мой отец – второй ткацко-отделочной имени Свердлова. Прошел мимо старых фабричных корпусов, теперь там что-то вроде конторы, прогулялся в районе 1-го Зачатьевского, Хилкова, наконец Молочного переулка. Кругом стоит дорогая пустая недвижимость. Но Москвой тут точно больше не пахнет.
Само устройство города, само социальное соседство всегда прикрывало в Москве это ее скрытое зловонное дно, такое устройство заставляло богатых держаться скромней, а бедных – приличней. Воспитывало людей.
Сам город поглощал их взаимную агрессию в каком-то особом своем растворе.
Двор, район, переулок, подъезд – не ссорили, а мирили этих вечных антагонистов.
Их примиряла не идеология, не «политика партии и правительства», а сама Москва. «Порт пяти морей».
Даже в самые тяжелые девяностые, даже в голодные восьмидесятые, даже в страшные сороковые этот миф сохранялся. Миф о том, что мы вместе, мы москвичи, мы все преодолеем, что мы перетрем, перетерпим эти суровые времена. Что мы вместе играем с мальчишками во дворе в футбол, вместе отмечаем праздники, вместе выставляем на окно радиолу и танцуем летними вечерами.
…Но как бы Витя чувствовал себя в этой новой Москве?
Трудно сказать. Писать на дверях дацзыбао с распечатанными на принтере листовками об отчетно-перевыборных собраниях, ремонте шлагбаума и прочих высоких материях – мне кажется, Витя бы не стал. Его бы это не заинтересовало.
Вообще «соседская культура» – это такая сложная вещь.
В Америке, например, если сосед бьет жену, люди сразу звонят в полицию. И правильно делают.
У нас бегут выяснять, в чем дело, порой пытаются усовестить. Или просто молчат в тряпочку, пока он ее не убьет.
Как надо, я и сам не знаю, не могу научить.
А вот Витя знал, как надо.
Когда мы переезжали, Витя радовался за нас. Он сказал мне: что, в большую квартиру переезжаете? Очень хорошо!
Я это знал – что хорошо, – но расставаться с нашим «внутренним лесом», пусть и поредевшим, с нашей пятиэтажкой, наконец с Витей мне было немного тяжело.
Но мы переехали, конечно.
Люди, которые въехали в результате купли-продажи в нашу квартиру на Кедрова, вдруг оказались отчасти коллегами, и пару раз я встречал их на книжных ярмарках.
За квартиру они почему-то меня благодарили, она им очень нравилась.
– А как Витя? – спросил однажды я. Кажется, это было в Красноярске.
– Ой, вы знаете, а Витя умер.
– Жаль, – сказал я.
– Да, очень жаль, – подтвердила молодая женщина, которая была долгое время, видимо, Витиным новым соседом. – Очень, очень жаль.
Я повернулся и пошел прочь.
Папа и мама в семидесятые годы (то есть до смерти папы) много общались с папиной сестрой Сильвой и всей ее семьей.
Мы бывали у них в гостях, они бывали у нас. Общие застолья, дым сигарет, сладкий лимонад, салаты, заливная рыба, от еды можно было уснуть, настолько ее было много, и я обожал эти праздники. Из тети-Сильвиного шкафа я таскал какие-то книжки. И только одно меня немного напрягало: с какого-то момента моя тетя стала активно интересоваться, чем именно я собираюсь заниматься в жизни после окончания школы.
Мне до окончания школы еще было плыть и плыть, я даже не знал, сумею ли вообще дождаться этого благословенного момента или брошу все и убегу из дома, настолько школа была для меня невыносима, но я угрюмо отвечал, что хотел бы писать.
– А писать – это что? – пытливо спрашивала меня тетя, закуривая очередную сигарету. – Какая это профессия? Писатель?
– Наверное, писатель, – угрюмо отвечал я, глядя в сторону.
– Но это же не профессия… Ты же это понимаешь? – спрашивала тетя. – Может, журналист?
– Да! Журналист! – подхватывал я.
