По «специальности» иногда бывали лекции для всего потока – нас опять собирали в 102-й аудитории под неяркими люстрами и блеклым портретом Ломоносова. Туда приходил такой Иосиф Дзялошинский, например, и рассказывал о социологии. Начал он, правда, с трудов молодого Маркса – он так и сказал: «молодой Маркс», тогда я впервые осознал, что Маркс тоже был молодым и мог, по идее, писать какие-то интересные вещи. Дзялошинский пересказывал нам всякие важные книжки – Юрия Давыдова, например, говорил про «новых левых» на Западе и про социальные страты.
Я пытался запоминать, записывать, но голова моя устроена таким образом, что вся эта
Я пытался привыкнуть к самому пространству и к людям вокруг. К этим девочкам и мальчикам, как и я, 1959 года рождения, которые осоловело что-то писали, что-то слушали после длинного школьного дня и пытались распознать эти смыслы сквозь тоску и глухоту позднего вечера в советской Москве, которая очень рано засыпала и рано вставала.
Журфак, вот это знаменитое здание на Моховой, в те годы, мне кажется, был особенно прекрасен – весь в советских лозунгах и портретах, в стенгазетах, какой-то совершенно нищий, с этими сиротскими туалетами и буфетами, обшарпанной мебелью и давно не крашенными стенами, о ремонте было нечего и мечтать. Вот именно благодаря этой внешней защитной пленке он сохранял внутри себя нечто, что было так осязаемо и живо, так плотно и ясно, что это «нечто» – этот дух университетской свободы, не побоюсь высоких слов – можно было буквально потрогать, пощупать или вдохнуть.
Да и само здание, с этой царской лестницей, огромными колоннами, балюстрадами, невероятными потолками и бесконечными коридорами – рождало ложное ощущение, что ты уже здесь, что ты уже пришел, и вот это давало какую-то внутреннюю опору.
Вообще же мы, девочки и мальчики 1959 года рождения, не очень верили во все эти красивые слова, были осторожны и всего стеснялись.
Одетые разношерстно, в пиджаках и свитерах, девчонки в черных колготках, коротких юбках или джинсах – мы сидели и внимали нашим юным преподавателям, пытаясь уловить в их словах свое будущее.
…У Славы Лапшина была такая интересная особенность – остановив тебя на знаменитой балюстраде, он мог зависнуть там на полчаса, на час, а то и на два. Люди начинали как-то забываться и, вдохновленные вниманием Славы, рассказывали ему всю свою жизнь.
Я помню, как ловил себя на странной мысли: вообще-то мне уже давно пора ехать домой, время к одиннадцати, а я все говорю и говорю что-то несусветное, а Слава слушает и слушает, наклонив слишком большую рыжую голову.
Выглядел он и правда немного странновато: небольшого роста, с короткими спортивными ногами борца, огромной непропорциональной головой. Слава в детстве очень тяжело болел, и спорт в прямом смысле спас его от инвалидности. Спорт был его страстью. Впрочем, такой же страстью была литература, журналистика. Он с удивлением узнал, что я никогда в жизни не читал Анатолия Аграновского, и притащил мне целый том его статей. Очерки и правда были занятные, этот обозреватель «Известий» был кумиром целого поколения журналистов. Хотя в общем антисоветчиком его назвать было трудно, но некая фронда в его экономических очерках, довольно скучных по теме, все же была, а главное, они были написаны замечательным легким языком. Впрочем, Слава мог притащить в своем портфеле и кое-что посерьезней Аграновского – самиздат, редкие книги, которых просто так не достать, – одним словом, он погружал тебя в атмосферу неспешного, подробного разговора, из которого было уже не выбраться. Секрет был в том, что Слава не говорил сам или говорил мало, но он выуживал из тебя твои мысли, самые важные. И это было очень странно.
…Слава знал на журфаке, казалось, всех. Здоровался с каждой уборщицей, с каждым преподавателем, запросто заходил в деканат, на любую кафедру, в любое время дня и ночи. И его тут все знали тоже. Хотя он был просто студент.
Занятия в школе юного журналиста заканчивались около девяти вечера (официально), здание стремительно пустело, там оставались только самые последние, героические преподаватели и студентки вечернего отделения и мы со Славой. Мы заглядывали в пустые аудитории, сидели на богом забытых лестницах, пытались найти дверь на чердак, спускались в подвал…
Как я узнал потом, когда уже поступил на первый курс, среди преподавателей журфака были всамделишние знаменитости, гениальные, но чудаковатые профессора, о некоторых из них впоследствии написаны целые поэмы в прозе: Кучборская, Бабаев, Рожновский, Калинина, Розенталь, – все эти имена я впервые услышал от Славы. При этом на журфаке все было по старорежимному строго – выставить за провинность могли в любую секунду, как при Николае I.
Но все это я узнал потом.
