Я вообще-то не представлял себе, что это за профессия. Папа в разговорах со мной исходил из того, что журналист – это скучный дяденька из многотиражной заводской газеты, который пишет «какую-то ерунду» о передовиках производства.
– А почему ерунду-то? – спрашивал я папу.
– Да потому что! – говорил папа. – Уж поверь мне!
Он был директором фабрики, и не верить ему у меня не было оснований.
– А я не буду о передовиках! – упрямо отвечал я. – Я буду ездить за границу, как в фильме «Журналист».
– А… – усмехался мрачно папа. – Ну давай. Попытка не пытка, как говорил товарищ Сталин.
– Пап, знаешь что!.. – Но он не выдерживал этого разговора и уходил от меня.
Однажды случилось нечто важное. Пока я был в школе, тетя Сильва зашла к нам домой (я, честно говоря, не помню зачем, наверное, просто была в нашем районе по делам) и кое-что оставила для меня.
– Вот, тут тебе тетя Сильва оставила, – сказала мама осторожно и протянула вырезку из газеты «Вечерняя Москва».
Заметка оказалась совсем маленькая, буквально в один абзац, она целиком уместилась в ладони и, как я потом понял, была напечатана на последней, четвертой полосе, в разделе объявлений, рядом с некрологами и сообщениями о юбилеях. (Такие заметки в «Вечерке» тогда можно было напечатать за деньги.)
Я вертел в руках эту газетную вырезку и не знал, что с ней делать.
– Ну ты чего насупился-то? – весело сказала мама. – Это ж твоя мечта: писать! Вот иди в фотоателье (там требовалось принести с собой две фотографии три на четыре), бери свидетельство о рождении и иди пиши сочинение. В субботу.
– Когда? – изумился я.
Мне казалось, что все эти мучительные разговоры с тетей Сильвой касаются какого-то очень далекого будущего.
А тут суббота!
Там еще было написано, что первый тур вступительных экзаменов – сочинение. Сочинения я писать любил (это, собственно, был практически единственный жанр, в котором я тогда выступал, другие свои опусы, однажды перечитав, я мелко порвал и выбросил в помойку). Ну, сочинение так сочинение.
…На журфаке МГУ я никогда до этого не был.
Нас завели в так называемую 102-ю аудиторию – огромный, просто какой-то невероятный по размерам (как мне показалось) зал с поблекшим портретом Ломоносова над кафедрой, рассадили так, чтобы мы не сидели рядом и не заглядывали друг другу через плечо, и велели писать на тему «Эхо войны».
…Вообще бывает так, что какая-то сущая мелочь, буквально какая-то ерунда определяет всю твою дальнейшую жизнь. Так было с этой вырезанной ножницами заметкой из «Вечерней Москвы».
Она, в общем-то, решила мою судьбу. Определила ее на долгие годы вперед. Хорошо, что тетя Сильва стала читать в тот день отдел объявлений на четвертой полосе «Вечерней Москвы» (наверное, ее заинтересовали какие-то некрологи, а может и юбилеи) – а затем взяла ножницы и вырезала заметку для меня.
Там, в школе юного журналиста, я встретил свою будущую жену Асю, встретил Морозова и Иру Горбачеву (которых, в свою очередь, познакомил с Фурманом, что тоже имело большие последствия), встретил Андрея Максимова и других людей, с которыми потом уже многие годы не расставался.
В частности, встретил я там и Славу Лапшина.
Вообще школа юного журналиста при МГУ, как и другие «подготовительные курсы», была делом на тот момент очень прогрессивным. Твое туманное будущее вдруг начинало обретать конкретные черты – ты хотя бы понимал, где этот самый журфак находится, как он выглядит, что на нем преподают, кто там учится. Что это не какие-то инопланетяне, а живые люди. Все преподаватели в ШЮЖе сами были студентами. Дисциплин у нас было две: «специальность» и «русский язык и литература». По русскому в нашей группе была Татьяна Спартаковна, она установила между собой и нами подчеркнутую дистанцию, разговаривала очень свысока, поскольку считала, что с нашим русским и с нашей литературой делать на журфаке МГУ вообще-то нечего. Надо сильно тянуться за знаниями, а мы вместо этого «строим шашни», курим на галерее, прогуливаем занятия и вообще делаем черт знает что. Будучи сама еще юной студенткой, Татьяна Спартаковна чувствовала себя уже настоящим преподом.
По «специальности» у нас был Слава Лапшин.
Он, как правило, вообще ничего не рассказывал. У него была такая особенность – совершенно свободный и раскованный в разговоре один на один, он довольно стесненно чувствовал себя на публике.
Поэтому Слава или просто писал на доске тему эссе и ждал, пока мы все свои опусы напишем и сдадим листочки, либо приводил кого-то «со стороны», кто разбирал эти сочинения вместе с Татьяной Спартаковной (она разбирала ошибки, а «кто-то» – содержание). Или же он приводил какого-то журналиста, который нам рассказывал, как устроена, к примеру говоря, редакция газеты.
И как правило, это были интересные люди.
