…В каком-то смысле Слава сам был душой журфака. Не самый талантливый автор и не самый яркий общественный деятель, он обладал вот этим даром любви – к студентам, преподавателям, их привычкам, к тому, что составляло воздух и образ жизни этого заведения, от бледных сосисок в буфете до самых диссидентских лекций и книг.
Порой нам не хватало времени, и мы выходили на улицу. Может быть, это был единственный в моей жизни человек, который умудрялся больше слушать, чем говорить, а может быть, именно от Славы я и научился этому. Мы стояли посреди сугробов возле памятника Ломоносову и продолжали что-то обсуждать. Неподалеку мерцал Кремль, нестрашный и неофициозный в это время суток, совершенно пустая в то время вечером Москва, с редкими троллейбусами: грандиозный город, совсем не знающий своей близкой судьбы и мирно дремлющий на морозе.
О чем я ему рассказывал? Не помню…
Мой внутренний мир был не так уж богат в то время – я говорил ему о том, как мне плохо в школе и как хорошо на журфаке, что я хотел бы писать не только статьи, но и рассказы.
– О чем? – спрашивал меня Слава.
– О чем-то… – уклончиво отвечал я.
Что мы обсуждали часами? Да всякую всячину. Как странно стоять и просто болтать рядом с Кремлем, как глупо думать о великой карьере, когда ты еще не сделал даже первых шагов, о футболе, о наших ребятах в ШЮЖе.
После этих разговоров я себя чувствовал опустошенным и в то же время как будто немного приподнимался на цыпочках. Внимание взрослого человека (а Слава казался мне вполне взрослым) было лестным.
Славе было все интересно: тогда я стал ходить в клуб при редакции «Комсомольской правды», познакомил его со своими друзьями, и он даже пару раз появился на наших домашних посиделках.
Есть такая серия фотографий – в темноте при свечах, там наши лица, освещенные этим странным светом, и среди них улыбающийся Слава со своей удивительной полуулыбкой. Он всегда вот так улыбался, как будто оставался чуть вдалеке.
В ШЮЖе у меня была странная репутация.
– Ты все время приходил в каком-то одном и том же свитере, совершенно не следил за своей одеждой, странно себя вел, все думали, что ты наркоман, – сказала мне значительно позже одна девушка.
Но я ей не поверил. Ну какой из меня наркоман?
…Конечно, я немного стеснялся Славы. Его внимание казалось мне даже каким-то неестественным, но успокаивало то, что точно так же – и даже гораздо дольше – он мог проторчать на балюстраде с кем-то другим, так же теребя его за пуговицу (и таких людей было довольно много).
Дурацкий жест, как будто из кино.
Со Славой связана еще вот какая история.
Однажды двое моих близких друзей позвали меня «серьезно поговорить» на станцию метро «Пушкинская». Все в этой книге относительно документально, но разговор был такой, что я не буду называть их по именам – просто «друг» и «подруга».
…Я еще удивился выбору места. В стоячие кафетерии мы не ходили, там было как-то очень бедно, голо и неприятно, нормальных заведений для нормальных людей еще не существовало, сидеть обедать в ресторане нам было не по карману. Приглашали обычно домой или погулять. А тут – метро.
Я пожал плечами и приехал.
– А ты знаешь, кто такой Слава? – спросил меня друг.
Я посмотрел сквозь толстые стекла его очков.
– Нет. А что я должен знать?
– Слава, вполне вероятно, работает в КГБ, – сказала подруга. – Мы просто хотели тебя предупредить.
Вообще долго разговаривать в метро не очень приятно. Приходится страшно орать, перекрикивая этот механический грохот. Голос быстро садится.
Разговор был вязкий, с долгими паузами.
– Ты просто не понимаешь, о чем ты говоришь! – орал друг. – Это не шутки! Пойми, могут пострадать все!
– Он однажды подошел к Морозову и сказал ему: «А хочешь, я позвоню в КГБ? Вот по этому телефону?» И показал ему какую-то бумажку с номером.
Это был их главный аргумент. Они повторяли его снова и снова.
– Ты должен прекратить с ним все контакты! – кричала подруга. – Все!
Тогда, как вы понимаете, не было никаких мобильных телефонов. Звонили если не из дома, то прямо из телефонных автоматов, бросая монетку (двушку, а позднее, уже во время перестройки, пятнадцать копеек). Это была такая игра: позвонить из автомата такому-то. Позвонить Окуджаве, Вознесенскому, в приемную ЦК КПСС.
Аргумент меня почему-то развеселил.
Зачем показывать телефон КГБ, если ты и вправду на них работаешь? Ясно же, что это такая игра.
– Это игра, вы что, не понимаете? Просто какая-то чушь. Не будет осведомитель никому показывать телефон!
Подруга замолчала и сделала страшные глаза.
Я лихорадочно попытался вспомнить, что в поведении Славы было действительно подозрительным. Но ничего вспомнить не мог.
То, что он ко всем подходит, со всеми разговаривает? Но это его характер!
Он живет жизнью других людей, я давно это понял…
Слава был рыжий – у него были даже ресницы рыжие, рыжие волосы на большой голове, рыжие волосы на руках, веснушки. Он говорил очень тихо, как будто стеснялся своего голоса.
Да, он знал всех, ну и что? Он был, как я уже говорил, своеобразным духом журфака, его особым привидением, неужели это не понятно?
