У Саши Калашникова была такая манера – он как бы немного заговаривался. Ну то есть он, как это было ему свойственно всегда, начинал горячо излагать какую-то сложную мысль и тут же терял нужное слово, как бы спотыкался, катился кубарем, вставал, снова находил, опять спотыкался, и лишь в самом конце этого немыслимого кульбита выталкивал из себя нужную конструкцию, страстно выдыхал ее, и затем еще дополнял, развивал, и заканчивал уже весь этот немыслимый пируэт, победно улыбаясь или восторженно радуясь сам.
Это не было по-актерски, специально, намеренно (хотя он был режиссером и актером по образованию, работал некоторое время в Ногинском театре, потом сам возглавил народный театр). Я вообще не помню, чтобы он говорил по-другому – тихо, спокойно, в одном ровном темпе.
Поэтому, когда он начинал говорить, все вокруг как-то замолкало. Все затихали, с уважением относясь к этим мукам «внутренней речи», к этому поиску нужного слова, тем более что голос у него был именно актерский – с огромным диапазоном, мощью, глубиной, с совершенно неожиданными раскатами смеха.
Он бы, конечно, легко мог стать каким-нибудь народным артистом РСФСР у себя в Пензе или в Москве. Но он выбрал другое.
…Всю жизнь я занимался публицистикой, что-то обобщал, формулировал, сейчас это надоело. Но невозможно не написать про Калашникова, что он всегда воплощал для меня какой-то
Если говорить совсем коротко, идея у Калашникова была простая – он хотел изменить мир. С помощью уличного театра.
В первый раз я его увидел во время дежурной командировки в пионерский лагерь «Орленок» в Туапсе, там нужно было писать о каких-то творческих детях или о каких-то научных детях, в общем, зачем-то меня туда послали. Эта была осень 1987 года. В гостинице, проходя мимо номера с открытой дверью, я вдруг увидел чувака, который сидел на кровати и раскладывал вокруг себя фотографии. Десятки больших фотографий. Черно-белых. Потом я понял, что он их раскладывал для меня, но сначала мне показалось, что он просто смотрит их сам.
– Что это? – изумленно спросил я.
– Это… театр «Бум» из города Кузнецка Пензенской области! – важно сказал молодой бородатый человек с необычайно живым лицом и смеющимися глазами.
– А… – сказал я и плюхнулся на кровать рядом.
Я смотрел на эти фотографии и ничего не мог понять. Какие-то бесконечные кони в дугах, с колокольчиками и цветными лентами, подростки в скоморошьих колпаках и трико, испуганные взрослые люди по бокам деревенской улицы, которые смотрят с ужасом на это буйство, закат на озере, плоты с парусами, кривляющиеся дети в сценических костюмах, бесконечные танцы – словом, непонятные мне толпы народа заполняли эти черно-белые снимки, и единственное, что можно было сказать: всем этим людям хорошо. Ну или они делают вид, что хорошо, – но хорошо делают вид, что хорошо.
– Ну вот такой у нас в городе театр… – важно сказал мой новый знакомый и протянул руку для знакомства. – Саша Калашников, главный режиссер театра «Бум».
– Новокузнецк? – переспросил я.
– Нет, Кузнецк Пензенской области, – поморщился режиссер. – Типичная ошибка. Новокузнецк – город новый, советский. А Кузнецк – старинный, купеческий. К тому же в Новокузнецке экология ужасная, дышать невозможно. А у нас рядом Белое озеро. Красота, воздух.
– Ну да, понятно, – сказал я, не зная, как продолжить разговор. – А чем вы тут занимаетесь, в «Орленке»?
Калашников занимался в «Орленке» не совсем обычным делом – он был «режиссером по детям» на съемках фильма «Музыкальная история» студии Горького. То есть он каждый день, согласно сценарному плану, выходил на площадку, строил несчастных детей на жаре, следил за тем, чтобы они были правильно одеты, и репетировал с ними сцены. Думаю, конечно, что эти дети с музыкальными инструментами (а фильм был именно о музыке) были немного напуганы, потому что в своем театре, как я понял позднее, Калашников с детьми разговаривал по всему эмоциональному диапазону, как со взрослыми – кричал, хохотал, заходился в истерике, говорил страшным шепотом и так далее. И это никого не пугало. Но к такой манере нужно было привыкнуть.
– Ну в общем, если вам это интересно… – подытожил разговор Калашников.
– Да-да, я понял, – сказал я и записал его телефон.
В Кузнецк я приехал уже довольно суровой зимой, стоял мороз градусов двадцать, Калашников вообще-то удивился, что я приехал в командировку, да еще не в сезон, когда никаких экспедиций нет. И по-моему, я его даже не предупредил.
Мы ходили по улицам и смотрели город.
– Ты понимаешь, тут у нас особый менталитет, – говорил он тихо. – С тех еще времен. Видишь, какие ворота, заборы?
