Меня стали душить слезы. Я ничего не мог сказать толкового.
К моменту этого нелепого разговора я уже, кажется, поступил, был студентом. Учился на первом курсе. Какие-то вещи стали до меня доходить.
К нам на журфак приходил такой чувачок с потертой папочкой или иногда с авоськой. Оттуда он доставал самопальные тонкие книжечки (на папиросной бумаге, в цветной, тоже бумажной обложке, на скрепке) с запрещенными стихами Ахматовой («Поэма без героя»), Цветаевой («Белая стая»), Пастернака («Стихи из романа»), Гумилева, Мандельштама, Клюева – словом, все, что было тогда еще запрещено. И продавал эти тонкие книжечки страшно дорого. Рублей по пять. Иногда по семь.
Вот этот чувачок мне казался и вправду подозрителен. Приходил он таким образом на журфак уже много лет, открыто стоял в коридоре и впаривал свой самиздат. Что за охранная грамота у него была? Я пару раз у него тоже покупал. Очень уж хотелось прочитать.
Был в нашей 101-й группе – состоявшей целиком из вчерашних школьников – один взрослый парень, давно отслуживший в армии, окончивший рабфак, то есть очное подготовительное отделение для иногородних, член партии, вот при нем совершенно точно нельзя было вести подозрительных или опасных разговоров – ни про преподавателей, ни про журфак, ни в целом про советскую власть. Об этом меня предупредили. Валю (так его звали) чуть ли не каждый день вызывали в партком и о чем-то там с ним строго беседовали.
Я много раз слышал от своих друзей про КГБ, про стукачей, про вербовку, но все эти понятия были для меня в большей степени мифологическими. Какое они имели отношение ко мне, к Славе? Да никакого.
В поведении Славы ничего не было для меня подозрительным. Просто это был такой человек…
– Он просто такой человек! – заорал я, наконец. – Кто распустил этот мерзкий слух?
– Это не слух, – сказала подруга.
– Я не верю, – сказал я устало. – Чего вы от меня-то хотите?
– Перестань с ним общаться.
– Нет, не перестану.
– То есть ты такой добрый? За счет нас, за счет других?
– Я не знаю, что говорить.
– Ладно, – сказал друг.
И они с подругой повернулись и ушли, не прощаясь.
Я не знал, нужно ли мне сообщать Славе об этом разговоре, о чем-то вообще его спрашивать. Решил ничего не сообщать и ни о чем не спрашивать.
Слава окончил журфак, работал в московской городской автомобильной газете (она называлась «За доблестный труд»), а я еще учился. Он предложил мне писать стихотворные подписи под фотографии, я написал парочку – чтение тонких книжечек не прошло даром (не чтение Пастернака и Ахматовой, конечно, а тех, что я покупал в «Доме книги» на Новом Арбате – Винокурова, Слуцкого, Самойлова, Левитанского, то есть то, что можно было купить).
…Мы с ним стали встречаться реже.
Но я по-прежнему мог, вдруг встретив его, часами рассказывать о себе. Жизнь моя теперь наполнилась событиями, хотя на журфаке без Славы я чувствовал себя странно – как в каком-то заколдованном лесу, где ничего по большому счету не понимал.
Главным содержанием этих лет был сам журфаковский воздух. Пронизанный светом, голосами, цоканьем женских каблучков, шуршанием книг – от него кружилась голова. Единственным местом, где я чувствовал себя спокойно (помимо пустых аудиторий, куда иногда можно было зайти в неурочный час и насладиться тревожной тишиной), был буфет.
Там иногда продавали индийский растворимый кофе из коричневой банки. Буфетчица строго отсыпала две ложки и заливала стакан кипятком. Если был какой-нибудь коржик или сосиски, значит, день удался. Не будешь ходить голодный до вечера.
Я стоял, пил кофе, болтал со случайными девочками или просто смотрел в стену. Я вспоминал Славу. Теперь мне было что ему рассказать, но у него как-то вдруг разом пошла своя жизнь.
Меня пытались исключить за курение в коридоре и за то, что я «гасил сигарету о деревянную панель» (декан Засурский страшно боялся пожара), но не исключили до конца, вступилась кураторша нашего курса и отстояла нас вместе с Дубровским, я ездил на картошку, я женился на Асе, и теперь мы жили в коммуналках, я нервно и тяжело сдавал сессии, наконец я сам теперь стал преподавать в Школе юного журналиста – вот там мы могли бы встретиться со Славой, но и там он стал появляться не так часто.
Помню, как Слава приехал ко мне домой, долго сидел и слушал про мою новую жизнь. Было странное чувство, что он вернулся. Но не навсегда.
Сейчас, когда падают бомбы и люди прячутся в подвалах, как в старых советских фильмах, твоя прошедшая жизнь кажется тебе извилистой небольшой рекой. На берегах стоят люди, но вообще-то они – эти берега – все больше заволакиваются каким-то туманом. Сквозь этот туман появляются лица, обрывки слов, но все же туман проницаем – просто нужно прищуриться.
Слава иногда прищуривался, пытаясь разглядеть мое будущее.
– А ты хочешь иметь кошку или собаку? – однажды вдруг спросил он меня.
– Не знаю! – честно признался я.
– Ну ничего, узнаешь потом когда-нибудь… – улыбнулся он.
Он первый заметил, что я постоянно стою где-то рядом, когда он разговаривает с Асей или принимает у нее экзамен, в Школе юного журналиста.
