…Очагов резко прервал меня, сунув яростно руку со сжатым кулаком мне под нос. Я не ожидал такого жеста и отпрянул, но потом понял, нет, не понял, а увидел и ужаснулся.
Я увидел дыру в его запястье, и в эту дыру я мог разглядывать его сухожилия и свои штаны цвета хаки. Я поискал глазами кровь, но крови не было.
– Что это? – слабо сказал я. В ответ Очагов повернулся ко мне задом.
– Это, – сказал он, согнувшись, спустив штаны и задрал к голове свою майку, – это она! Она… – и, переступив, приблизил ко мне свои оголенные ягодицы. Я вскочил и вгляделся в них, потому что такого мне видеть еще не приходилось.
От поясницы через левую ягодицу протянулись глубокие параллельные раны шириной в полтора сантиметра, длиной до пятнадцати сантиметров и неведомой глубины. Края их лохматились рваным обескровленным мясом, но кровь не текла. И эти раны почему-то были просто забиты мусором. И хотя это были первые в моей практике большие раны и первый раненый, я стал говорить подряд, а меня стали слушаться:
– Штаны больше не натягивай, а если можешь, лучше сними. Миша, быстро ведро воды ставь на плиту. Коля, марганцовки и спринцовку из лошадиной аптечки. Нашу аптечку сюда. Кровать придвиньте к окошку…
«Она», это, понятное дело, была медведица.
Я прочел рассказ несколько раз, и когда Шеймович пришел ко мне в отдел, исподволь, но долго изучал его лицо, уже довольно знакомое.
– Валерий Соломонович, это все правда?
– Ну да, – недовольно и немного раздраженно буркнул он. – А что?
– Да нет, – сказал я. – Просто такие детали…
– Деталей было много, – глубоко вздохнул он.
Мне не удалось напечатать «Очагова» в журнале «Огонек». Не помню, честно говоря, в чем было дело. Шеймович пришел ко мне в тот момент (в девяносто седьмом или девяносто восьмом году), когда я уже перестал заведовать отделом литературы.
…О, если бы Валерий Соломонович пришел ко мне на три, на четыре года раньше!
Я бы напечатал и «Очагов», и какие-то другие его рассказы. Обязательно бы напечатал. Возможно, это как-то повлияло бы на его судьбу.
Конечно, я пытался и в этой ситуации что-то сделать – но то ли рассказ кому-то не «зашел», как сейчас говорят, то ли были еще какие-то обстоятельства, но публикации «Очагова» не суждено было случиться.
Накануне нового, 1998 года Шеймович принес в редакцию несколько листков машинописи (компьютером он еще не пользовался) – с названием, которое звучало примерно так: «Приготовление рыбы-фиш в Москве в новогоднюю ночь 1952 года». Найти его сейчас в книжках Шеймовича, которые хранятся у меня дома, я почему-то не смог.
Рассказ был чудесный.
В нем был описан «щуплый еврейский мальчик», который бредет в гости к своей тете где-то в районе улицы Герцена, рядом с консерваторией. Долго петляет по заснеженным сложным дворам, проходя мимо разнообразных каморок и сараев, дровяных складов и старых доходных домов с когда-то шикарными подъездами. Наконец, уже в полуобморочном состоянии от мороза и холода, он находит нужную дверь, он счастлив, что тут светло, тепло, он невольно засыпает, задремывает с мороза, а тетя еще только готовит это чудесное еврейское блюдо, горячую рыбу-фиш, с морковью и свеклой. Запах мучает героя, но он мужественно ждет и, налив себе первую рюмку водки, выпивает ее вместе с тетей. Тут у него уже совсем кружится голова, он чуть не валится со стула, но видит это огромное блюдо и… И…
Наступает счастье.
Конечно, Шеймовичу всегда не хватало ощущения дистанции между автором и героем, это очень важная вещь, он всегда чувствовал ее не совсем твердо, не совсем уверенно, но, может быть, здесь, в рассказе это было и хорошо – тот «щуплый еврейский мальчик», как он себя называет, помог мне вдруг взглянуть на Валерия Соломоновича совсем другими глазами.
Вдруг я ясно понял, кто он такой.
