Аннинский категорически не хотел становиться в этот ряд. Не хотел идти со своим текстом внутрь «советской литературы» (тем более он прекрасно знал эти отношения, эту кухню, он сам был ее поваром). Нет – он стыдливо и бережно хранил свою «слишком откровенную» книгу за семью печатями, в недоступном семейном шкафу.
…Точно так же, как нам становится физически страшно, когда мы видим маленького ребенка в «Солярисе», который бежит по длинному коридору «космической станции», топоча босыми ножками, или когда мы видим вновь материализованную женщину, которую раз за разом посылает Океан, несмотря на все попытки героя ее уничтожить, – мне иногда становилось отчасти страшно, когда я читал некоторые страницы «Жизни Иванова». Я не понимал, как сын может так любить отца, так в него перевоплотиться.
Как может личная, человеческая задача быть настолько огромней задачи «художественной» или «исторической».
Отец ушел на войну и погиб, когда Леве Аннинскому было девять лет. Прожив свою жизнь без него, он не смирился с этим отсутствием.
Связь Аннинского с Тарковским отчасти родственная. Александр Витальевич Гордон – друг и соученик Тарковского по ВГИКу, из многочисленного клана Гордонов, к которому принадлежала и Рахиль Гордон. Так вот, Саша Гордон стал мужем сестры Андрея Тарковского, Марины.
Все они были знакомы через квартиру на Большой Коммунистической улице, в «доме со львами», где жили Гордоны.
Эта квартира – ключевая часть общего семейного мифа, к которому всегда возвращался Лев Александрович во время всех без исключения семейных застолий, на которых мы бывали. Особенно во время дней рождений – своего, своей жены Александры Николаевны, своей сестры Елены Александровны, своих дочерей – Маши, Насти или Кати. В длинном доме на Удальцова, в тесной трехкомнатной квартире, где он прожил большую часть своей жизни, или на даче в Переделкине, под соснами и солнечным светом – он всегда говорил нам об этом.
Об этой квартире сначала рассказала мне Ася. Это была даже некая инициация, в самые первые месяцы нашего романа – мы зашли на Большую Коммунистическую улицу, поднялись на лифте, и постояли у двери с еще сохранившейся медной табличкой «Доктор ГордонЪ». Доктор Гордон, когда-то переехавший в Москву из российской провинции, стал главврачом московской больницы для бедных. Она и сейчас располагается в середине Верхней Радищевской, в бывшей старинной усадьбе (старым москвичам она известна как больница «Медсантруд»). Советская власть доктора Гордона выгонять из квартиры не стала, просто уплотнила – семья была большая, квартира стала коммунальной, появились потом и чужие люди.
Ася часто рассказывала об этой невероятной шестикомнатной квартире (плюс «комната для прислуги», закуток, в котором тоже кто-то жил), где они с родителями занимали одну проходную комнату, с огромным роялем из карельской березы, с этими невероятными праздниками, елками, запахом капустного пирога, ну и так далее, с эркерами и огромными окнами, с многочисленной родней и какой-то особой бережной атмосферой – хотя родня, конечно, порой могла и ссориться. Это была ее личная планета, с которой она в своей памяти не расставалась никогда.
И когда тетради появились, я бросился искать, что же там написано про Таганку.
Глава о Шуре и Рахиль называется в «родословии» как-то осторожно: «Комсомольская пара». В ней много диалогов, передающих (или восстанавливающих) то, как «передовая молодежь» двадцатых и тридцатых переживала бесконечные разоблачения и внутрипартийные расколы – Троцкий, Бухарин, разгром оппозиции, как пыталась найти во всем этом смысл и «оправдать реальность». Оправдать ее было трудно: Шура Иванов и сам неоднократно проходил через партийные «чистки», фактически открытые суды, с обвинителями и адвокатами, свидетелями и вещественными доказательствами. Но и выхода другого у них не было – вера в коммунизм была основой для существования Рахиль и Шуры, людей, много читавших, ощущавших себя «на переднем краю» жизни. Как и мы сейчас, по остаточному, может быть, ложному принципу себя так ощущаем…
