Рассмотрение было назначено на 6 часов вечера. Небольшая аудитория заполнилась до отказа. Около кафедры за столом расположились Какаулин, Любимов и Потоцкий. Какаулин звякнул колокольчиком и поднялся.
– Начинаем работу, товарищи! У нас на повестке дня один вопрос: разбор дела Иванова Александра. На студента третьего курса Общественно-Экономического отделения Агро-педфака, члена РКСМ Иванова подано заявление, что он пребывал в рядах белой армии и при поступлении в ВУЗ и в комсомол это пребывание скрыл. Подавшие заявление товарищи Аносов, Барашников, Глазков, Мякотных, Селезнев и Холин просят исключить Иванова из рядов РЛКСМ как служившего в белой армии и имеющего связь с белогвардейцами в настоящее время. Заявлений подано два. Зачитываю их…
Вдруг вспомнил Глазкова! Это ж гимназист филоновский, второклашка! Вон сидит теперь, глаза отводит! И не узнать его: черная косоворотка, пиджачок…
– Желая установить факты, – продолжал между тем Какаулин, – я просмотрел анкеты, которые Иванов заполнял при поступлении в ВУЗ и комсомол. Там о пребывании у белых не говорится ничего. В анкетах сказано, что Иванов сын крестьянина. Теперь выясняется, что он сын учителя. Значит, он скрыл свое истинное социальное происхождение.
Какаулин переждал шум и сказал:
– У меня есть предложение заслушать самого Иванова. Нет возражений? Слово имеет член РЛКСМ Иванов.
«С чего начинать, с рождения или с семнадцатого года?» – успел подумать и вдруг неожиданно для себя самого, едва встав, сорвался, шарахнул по столу кулаком и закричал:
– Брехня эти заявления!!
Услышал, что зал притих, и пришла уверенность.
– Не был я у белогвардейцев! В Ростове в девятнадцатом году был, пацаном четырнадцатилетним, по независящим причинам: отец меня против воли моей с собой забрал
– Почему ж ты скрыл это, не написал в анкете? – спросила какая-то тетка, только что тихонько прошедшая в президиум и сидевшая теперь около Потоцкого.
– В анкете не было такого вопроса…
В зале зашумели.
– Продолжай, Иванов! – кивнул ему Какаулин, поднявшись во весь рост.
Тетради можно было читать почти с любого места. Ты просто нырял в них, с раздражением перелистывая ненужное, несколько раз перечитывая особенно важное, буквально вгрызаясь в этот слепой четвертый экземпляр и потом уже с трудом соображая – где ты и что ты. И кто ты.
…Иногда меня оставляли ночевать на Самаркандском, иногда не оставляли – зависело от настроения родителей.
Когда я оставался ночевать и спал в гостиной – между родительской спальней и детской комнатой Аси – было понятно, что происходит дальше. Это было страшно – все эти замирания от ужаса, когда кто-то ходил мимо детской в тот момент, когда мы там обнимались под одеялом на диванчике, весь этот кошмар обмана, – но ничего поделать с этим было нельзя. Словом, положение мое на Самаркандском было пока шатким.
