Это чувство мне было очень понятно (хотя в квартире той я никогда не был). Как его назвать?
Трепет? Нет.
Горечь?
Тоже нет.
Это чувство близкого родства, хотя людей этих, в отличие от Льва Александровича, я не знал и не видел – родства с той семьей, которой больше нет. И в которой, как ни странно, теперь есть я.
Помню, я лежал на диване и тупо смотрел вверх. Взгляд мой упал на какой-то случайный предмет, который был засунут на самую верхотуру – на верхнюю полку книжных стеллажей. Под потолок.
Возможно, это была совершенно никому не нужная вещь – то ли пионерский горн, который мне подарили на свадьбу, то ли, знаете, такая плотная коробка из-под обуви, которую используют «для чего-то еще»: например, обклеивают красивой цветной бумагой и держат в ней подарки или мелочи. Возможно, это была еще какая-нибудь другая «штука», которая случайно украшала наш быт, а теперь пылилась под потолком. Поскольку больше поставить ее было некуда, а выбрасывать жалко.
И вдруг мне пришла в голову странная мысль: вполне возможно, эта «штука» переживет меня. Вот эта коробка из-под обуви или этот пионерский горн.
Ведь если «штуку» долго хранить, держать в комнатной температуре, если ее не выбросить, а она состоит из молекул, которые, в отличие от моих собственных молекул, имеют шанс не умереть, не распасться… Ну теоретически молекулы эти могут жить сто, двести, пятьсот лет. А я нет.
…Я пытался вникнуть в то, почему бог дал всем этим «штукам» счастливую возможность столь долго быть, существовать, занимать свое место в пространстве. И еще думал о том, почему в книгах (а именно они занимали практически все пространство этой комнаты, моего кабинета) человек все-таки не может сохраниться, даже если захочет. Все-таки человек – это не книга, увы. Человек – это его слова, его тепло, его запах, его присутствие, его эманация, это физика и химия его тела, его мыслей. У Аннинского почти получилось все это передать. Но только почти.
Слава богу, Ася позвала меня в этот момент обедать.
Шло время, появлялись все новые и новые книги, эта запретная «полка», где стояли не разрешенные к печати в советское время тексты, все удлинялась и удлинялась. Мы перестали читать тетради. Да и сам автор был занят новыми семейными преданиями – он писал историю сестер Александровых, одной из которых была его мама, Ханна, он писал семейную хронику своей жены Александры Николаевны, перед ним открылись двери университетов и кафедр, он ездил по всему миру. Открытие, данное нам всем, читателям «Жизни Иванова» как бы случайно, постепенно заволакивалось дымом времени (если говорить красиво). Потом…
Шла страшная весна 2022 года. Я перечитывал тетради заново – какими-то кусками.
В последней тетради, она называется «Крик совы», есть неожиданный разговор с первой женой Шуры Иванова, Татьяной Портновой.
Она возвращается в Москву после ареста и ссылки, без вещей, без денег. И рассказывает Шуре о том, что с ней было.
Эпизод называется «Звонок Татьяны».
