Улица эта – тогда Большая Алексеевская, потом Большая Коммунистическая, ныне – улица Солженицына (с памятником писателю в ее начале) – мой привычный маршрут: я люблю здесь гулять (к тому же есть на углу рюмочная с неплохими настойками, чуть дальше можно выпить пива в крафтовом баре).
…Так вот, я стою у этого дома со львами – рядом с бывшим универмагом «Звездочка», где Асе покупали детскую одежду и обувь: смешные сандалии, синее пальто с меховым воротником, школьную форму, рядом с кинотеатром «Таганский», где я когда-то смотрел фильм Тарковского «Зеркало» (он шел в СССР так называемым третьим, или клубным прокатом, то есть в заводских домах культуры или на утренних сеансах). Зал был пуст, я прогуливал школу, рядом со мной сидели две женщины и какие-то мужики то ли с завода, то ли со стройки, которым нужно было просто убить время. В зале между тем стояла мертвая тишина – как мне показалось, причиной тому была и магия самого кино, и то, что в фильме много старой, забытой довоенной хроники – военные аэростаты, крушение гигантского самолета «Максим Горький», спасение полярников, первомайские парады с участием вождей, которых уже не было в учебниках истории, тогда эту хронику мало показывали.
…Училище имени Сурикова, детский парк имени большевика Прямикова, старая усадьба Зубовых, где после войны был дом учителя и библиотека, роскошные купеческие дома.
Я стою у дома со львами, рядом с театром и шумной площадью, и не могу оторваться от этих львов.
Они гипнотизируют меня – в полуразрушенном прежде кафедральном храме Св. Мартына Исповедника идет служба, львы взирают на меня спокойно, с некоторой хитрецой, они знают, что я здесь не живу и никогда не жил. Москва вплывает в меня всей невозможностью изменить судьбу, всей грустью осеннего неба, и я стою долго – минуты две, наверное. А потом иду в рюмочную.
Почему я говорю про то, что глава названа «осторожно»: сама Рахиль, как я понимаю, очень осторожно впускала Шуру в свою жизнь – хотя и впустила в итоге навсегда, родив от него дочь. С другой стороны, осторожность продиктована сложностью задачи: написать, как искренни были люди тридцатых, как они любили, как Шура Иванов выкручивался из своей жизненной ситуации, когда и здесь и там его ждала любящая женщина, без осторожности невозможно. Кроме того, дядя Лева знал, что эту главу будет читать дочь Рахили. Как выяснилось позднее, какие-то куски из его писем он купировал в том экземпляре «тетрадей», которые тогда читали все мы. А какие-то письма ему, наоборот, не отдала Елена Александровна.
О квартире на Таганке здесь мало – «грязные купола церквей», которые видны из окна, его шутка насчет того, что «может, и венчаться пойдем?», четко передающая отношение к формальному браку того поколения.
Отношение родственников – противоречивое, от напряженности матери, Евы Израилевны, до искренней дружбы с братьями и кузенами Рахили.
Ну и самая главная линия – Шура Иванов робеет в отношениях с Рахиль, потому что она умна, образованна, невероятно начитана, но главное – она
Мне запомнилось в тетрадях еще и другое – как сам автор книги, дядя Лева, через много лет приходит на Таганку, чтобы расспросить о своем отце.
После размена жилплощади и переезда Друяновых на Ждановскую лишь два человека из большого клана Гордонов и Кажданов остались на Таганке: Марахита и Мара. Марахиту я уже успел расспросить, но Мара долго не хотела видеть меня: она переживала тот факт, что в старинное семейное гнездо вторглись соседи, и винила в этом Друяновых, я же для нее был – человек друяновский. Чуть ли не целый год я договаривался с Марой о встрече – да, да, именно год потребовался мне, чтобы немного растопить лед телефонными звонками, и можно понять, почему я нервничал, когда, наконец, поехал на Таганку, когда шел мимо старых деревьев по тихой, сырой от ноябрьских дождей Большой Коммунистической улице, когда стоял перед дверью со старинной медной табличкой, на которой было выгравировано: «Докторъ Гордонъ». Меня тронуло то, что табличка по-прежнему висит, и даже вычищена. Я осмелел и позвонил в дверь.
