Узнал ее сразу, едва услышал:
– Саша?
И прежде, чем успел ответить, она, не останавливаясь, заговорила в трубку:
– У меня все в порядке! Я вернулась, у меня все в порядке, слышишь? Я ведь еще в ноябре прошлого года вернулась, но не смогла устроиться в Москве и уехала опять в Уфу. А теперь я устроилась и на работу, и с пропиской! Я теперь… Саша… я могу встречаться с людьми! Я… мне трудно все это рассказать по телефону…
Татьяна появилась минуты за две до девяти. Пока она медленно подходила, изучал как бы заново ее худенькую фигурку, чистый, выстиранный воротничок блузки из-под старенького жакета, голубую косынку на волосах… и тут вздрогнул: Татьяна была совершенно седая.
Медленно шли по Бережковской набережной. Темнело.
– Расскажи, что с тобой было, Таня. По порядку, ладно? Как тебя взяли? Я слышал, что это было на юге, в санатории?
– Да, я отдыхала в Хосте, – тихо заговорила она. – Был праздник, ноябрьский, я легла на веранде, время послеобеденное, мертвый час. Появился директор санатория и говорит: вас спрашивают какие-то люди. Я надела сарафан и пошла, думая, что это военные, от Громова, моего мужа… Но когда они стали удостоверять мою личность, я поняла. Я… пыталась не отдать им… мой партбилет…
– Говори, говори.
– В Симферополь меня повезли в легковой машине, – продолжала она после паузы. – А из Симферополя в Москву я ехала в общем вагоне, с уголовниками. Я была все в том же сарафане, курортном… На Лубянке меня спросили: «Ну, Татьяна Николаевна, расскажите нам о своей контрреволюционной деятельности». Я говорю: не знаю, что рассказывать. – «А вы подумайте». – Я говорю: вы хоть подскажите мне, в каком направлении мне думать… Тогда они наконец вынули протоколы дела, и я поняла, чего от меня хотят. Со мной в аспирантуре училась женщина, бывшая троцкистка, и вот она показала, что существует заговор старых большевиков против советской власти, и назвала двадцать три человека. Я была двадцать третья, мне инкриминировали недонесение. Я едва узнала эту женщину на очной ставке, так она переменилась… Потом меня поместили в одиночку. Я почти не спала, – если засыпала, мне снился ты, Саша, тогдашний, таганрогский. И я во сне все доказывала тебе, что я невиновна…
Я дочитал эпизод до конца, оторвался от тетрадей. Ася сидела за компьютером в соседней комнате. Я встал и пошел сказать ей. Знаешь, сказал я, я читаю это через сорок лет, и это
У меня перехватило горло. Я заплакал и долго не мог прийти в себя.
– Прости, Ась… Не могу говорить.
В эти дни – весной двадцать второго года – со мной часто бывали эти срывы. Ну а хотел я сказать, собственно, что написано это как будто про нас, ныне живущих.
И вот еще что.
