Вдруг я подумал, что жить в этом мире ему действительно стало не очень легко. Он прекрасно освоил компьютер, с расширениями и форматами, с электронной почтой и конвертацией ему помогали дочери и зятья, он по-прежнему много работал, писал, но что-то было уже не так.
Что-то сдвинулось.
…После его смерти на Удальцова, в соседней квартире, случился пожар. Огонь перекинулся на квартиру Аннинских. Заливали пожар пеной. Потом делали ремонт.
Пострадала библиотека, рукописи, какие-то записи. Пострадал, короче говоря, весь архив Аннинского. Кое-что уже не восстановить.
Но главная его книга все же не пострадала. Ее уже нельзя уничтожить.
Писать об Оле нелегко – вот я сейчас сижу за столом и пишу, а она писать уже не может, после второго инсульта у нее сохранилась, слава богу, какая-то речь (очень односложная, правда), но никакое «писание», боюсь, пока невозможно, ни физически, ни ментально, ни технически она уже не может писать, а ведь это составляло смысл ее жизни, даже в самые ужасные годы – она продолжала очень крупными буквами, косыми строчками заполнять листы бумаги и отправляла их «в набор» – в «Новую газету» или «Учительскую».
Постепенно из статей, дневников у нее сложилась эта книга – «Исповедь нормальной сумасшедшей».
Сейчас – вот уже два года – она ее продолжать не может.
Оля сначала перестала звонить из больницы (первое время я думал, что она не может справиться с новым телефоном), я попробовал дозвониться сам, но не смог, потом пришло известие, и стало понятно, что это второй инсульт. Она пару недель полежала в Первой градской. Но сделать уже ничего было нельзя, да и вообще инсульт такая штука, через неделю ее отправили назад в 20-й ПНИ на Обручева (сейчас называется «Социальный дом “Обручевский”»), положили в палату «для лежачих».
От той Мариничевой, которую я знал, почти ничего не осталось – только тело под одеялом, глаза и вот эти немногословные ответы на вопросы: «Как твои дела?» – «Хорошо».
Ее сестра так и написала мне в мессенджере: как ни странно, у Оли очень хорошее настроение.
Рыдания друг друга мы тщательно скрывали от медсестер и врачей, загораживая плотным кольцом плачущую – иначе ей грозил перевод в острую, поднадзорную палату, удлинение сроков пребывания в клинике. Чаще всех плакала Лера – сухонькая немолодая женщина. Она то и дело становилась в угол и неистово крестилась.
Я смотрю на ее старые фотографии и понимаю, как многое ей было дано от природы – огромные украинские глаза, мягкие черты круглого лица, пушистые легкие волосы, а главное – вот эта немыслимая энергетика, которая проступает сквозь старые фото, даже сейчас.
У нас с ней был юношеский роман, теперь я воспринимаю именно так, ну что за разница в возрасте, господи боже ты мой, мне шестнадцать, ей двадцать четыре, – но тогда казалось иначе. Это было как роман учительницы и старшеклассника, запретный, страшный, от этого сладкий. Она очень боялась, что нас
…Впрочем, это для меня был «роман», для нее, конечно же, нет: ну да, мальчик и «член клуба», тогда она просто горела этим клубом, педагогическими идеями, «коммунарством», воспитанием юных журналистов и будущих верных бойцов ее личного невидимого фронта по внедрению утопических идей Симона Соловейчика в советскую жизнь.
В общем, она занималась подростками. А я был одним из них.
В подъемах я остро, нестерпимо люблю людей, запойно общаюсь с ними. В депрессиях наступает немота, я с трудом выдавливаю из себя банальности. И это страшно тяготит, как утрата правды.
«Комсомольская правда» в те годы – это огромный коллектив, сто пятьдесят – двести человек, только корреспондентский корпус около ста. На шестом этаже сидели человек семьдесят корреспондентов, референтов, редакторов отделов и так далее. Люди очень занятые, рабочий день ненормированный. И, например, как только «клуб» открылся, тут же Инна Павловна Руденко, уже в те годы легендарный обозреватель газеты «Комсомольская правда», «золотое перо» и прочее, привела свою дочку Таню в Олин клуб. И тут же потянулись другие тетеньки из редакции, привели детей, племянников, детей знакомых и так далее.
