Это было скопище не очень желающих социализироваться, довольно зажатых московских детей, ну или, скажем, детей с проблемами, – но оно стало в редакции заметным явлением. К работе это вообще не имело отношения, но мамам и тетям казалось, что тут, в редакции, «их чему-то научат», «они не будут предоставлены сами себе», «может быть, что-то поймут», ну и так далее.
Так вот, после создания клуба о Мариничевой узнала вся редакция, увидев ее, быстро шагающую по длинному коридору, в окружении каких-то непонятных детей старшего школьного возраста, люди улыбались, кланялись, чуть расступались.
Для нее это было важно.
Потому что до этого – репутация-то была сложная. Еще на старших курсах она вышла замуж за Олега Салынского, говорят, совершенно прекрасного парня, сына Афанасия Салынского, большого советского драматурга, главного редактора журнала «Театр». Литературного начальника, короче говоря. Он жил в «театральном доме» на улице Герцена, в двух шагах от ЦДЛ. Олег Салынский влюбился, женился, так Мариничева попала в этот мир. Вспоминала она об этом мире – ЦДЛ, Переделкино, светские дамы, торжественные семейные обеды и ужины – с каким-то преувеличенным отвращением. Я этого никогда не понимал, самому мне было бы интересно увидеть эту «внутреннюю», скрытую от глаз обычных прохожих советскую Москву. Но ей не понравилось. Оля, я думаю, не поняла правил игры, а учиться ей не хотелось. Она любила правила устанавливать сама.
Потом, когда ее приняли в штат редакции референтом отдела учащейся молодежи, она должна была следить за ответами на письма, читать эти письма, регистрировать, делать на них важные пометки, «искать темы» и так далее, тяжелая вообще-то работа, плюс секретарские обязанности, – и вдруг у нее вспыхнул роман со Щекочихиным. Недолгий, но страстный.
Потом – уже при мне – она увела из дома Симона Львовича Соловейчика, своего, как она говорила, учителя, легенду школьного отдела, придумавшего практически в одиночку всю эту «педагогику сотрудничества», всех этих легендарных учителей семидесятых и восьмидесятых годов – начиная с Сухомлинского, о котором он первый написал, включая Шаталова, Амонашвили и так далее, и так далее.
Он был настоящий гуру школьной журналистики.
И тоже очень страстный, очень вспыхивающий человек. С ним тоже не сложилось.
Понятно, какая у нее была репутация: карьеристка, экзальтированная и при том неадекватная, шумная и прямолинейная, постоянно курила (тогда в помещении было можно), стряхивая пепел на ковер, да куда угодно, мужчины к ней рвались за километр, женщины ее не понимали, ну просто беда.
…И тут – дети. Редакционные дети.
У всех прямо гора с плеч. Женщины редакции стали с ней дружить и ей доверять.
Разглядели и талант, и доверчивость, и открытость, и многие другие вещи.
Одновременно ее перевели из референтов в корреспонденты. Начались огромные педагогические «подвалы» в газете, то есть ее статьи. Командировки, герои, обсуждения на летучках и прочее.
Она шла к этому очень долго. Первым ее редактором была Татьяна Сергеевна Яковлева, заведующая отделом, тоже замечательный советский публицист, очеркист, она редактировала первые Олины тексты по старой методе – просто ставила на полях едва заметные карандашные точки, которые означали – «тут что-то не то», надо править. А что именно – не объясняла.
Оля – как она мне рассказывала – лезла на стенку (в хорошем смысле этого слова) от этих едва заметных точек Татьяны Сергеевны, переписывала заметки по десять раз, пока не достигла желаемого идеала – абсолютно выверенной, чистой, точной и логичной газетной речи.
Все ее очерки того времени освещены этой верой в чудо педагогического творчества, в магию советского гуманизма и «доброго поступка».
И вот я читаю ее книгу – где каждая фраза абсолютно чистая в смысле языка, все имеет начало и конец, все логично, все литературно, все основано, как всегда, у нее, на длинных, немного книжных сложноподчиненных предложениях – и вижу, как ярко подчеркивает этот стиль распад ее внутреннего мира.
