Она же спасла меня от этой больницы, сказав, что это место не для меня, и посоветовала нам с мамой пробиться в Центр психического здоровья, что мы и сделали… Докторица, принимавшая меня в Центре (на Каширке. –
Постепенно ритм жизни Мариничевой как-то успокоился.
Попадала она в свое третье отделение на Каширке два раза в год.
Пару раз (не больше) сюда привозил ее я. Обычно она справлялась сама, сама созванивалась с лечащим врачом, сама вызывала такси или просила подвезти до больницы какого-то друга или подругу, родственников.
Проводила в больнице недели две, может быть три, там ей помогали снять острое состояние. В девяностые, как говорится, услуга стала платной.
В целом все было очень устойчиво – деньги были для нее вполне посильные, врачи были хорошие: и уход, и персонал, и живопись на стенах, и мебель, и кресла – все это «третье отделение» стало для нее практически вторым домом. Она перенесла сюда свою картину, которую когда-то сама нарисовала маслом – под руководством тогдашнего мужа, который очень этим увлекался: темный вечер, горит окно в доме, на первом плане куст рябины или боярышника с красными сочными ягодами, зимний снег, крупные снегири. Я очень любил эту картину. Теперь она висела в больнице.
Однажды она мне весело сказала: «Слушай, я наверное здесь и умру, как ты думаешь?»
Оля жила с мамой, Раисой Федоровной, воспитавшей двух красивых умных дочерей – Олю и Лену. У Лены все было в порядке с душевным здоровьем: полноценная семья, любящий муж, двое детей и так далее. Она талантливый переводчик с украинского.
Оле же требовались постоянный уход, постоянная забота – и они жили с мамой вместе, на Стартовой улице. В Медведкове.
У меня очень ясно стоит перед глазами этот обычный подъезд двенадцатиэтажной «брежневки» на Стартовой, с грязно-зеленой кафельной плиткой по фасаду, этот двор с детской песочницей, эта хмурая улица, уходящая вдоль парка к кольцевой дороге, эти ларьки-магазинчики, куда она иногда меня посылала. Этот ее перекресток.
И главное – однокомнатная квартира, маленькая, немного захламленная книжками, картинками, какими-то мелочами, Мариничева их обожала – стеклянные шарики, игрушки, бусы, какие-то бессмысленные сувениры, да что угодно – но здесь все равно всегда было и уютно, и чисто. Мама спала на диванчике в кухне, содержала квартиру и саму Мариничеву в полном порядке – таблетки, конечно, давала по часам. Что, к сожалению, все равно иногда не помогало.
Почему я вспоминаю все это с какой-то тоской? Потому что свой дом, своя квартира была фундаментальным фактором существования Мариничевой.
